Опять авеню Цесаря. Хорошо, что это где-то в начале улицы. По крайней
мере оттуда я не увижу террасы.

     Дорога от военного  городка  до  набережной  была  залита  асфальтом.
Машина катилась по ней мягко. Асфальт еще не успел расплавиться под лучами
солнца.

     А в голове моей все еще стоял шум,  легкое  гудение  из-за  бессонной
ночи. Вот сейчас я бы смог заснуть без проблем, если бы не служба. Но надо
было ехать на авеню Цесаря - интересно, что  там  делает  Айвен?  -  потом
возвращаться в гараж и спрашивать, есть ли другие задания...

     Колеса джипа снова запрыгали по булыжнику узеньких улочек и я поменял
скорость. Теперь машина ехала медленно, но зато не так трясло.

     Выехал на авеню и остановился около одиннадцатого номера. Этот  номер
на овальной табличке был прибит к воротам высотой в  полтора  человеческих
роста. Я нашел взглядом звонок, нажал на его кнопку.

     Здесь было тихо.
	 
     Ожидая, пока кто-нибудь  подойдет  к  воротам  с  другой  стороны,  с
опаской, медленно повернул голову и покосил взглядом в сторону террасы.

     И облегченно вздохнул - отсюда ее не было видно.
	 
     Напряжение продлилось может быть минуту  и  тут  же  отпустило  меня,
оставив во власти легкой головной боли.

     Еще раз нажал на кнопку звонка.
	 
     Услышал грубые гулкие шаги - к воротам подходил мужчина.
	 
     - О! - обрадовался, увидев меня, открывший калитку Айвен. - А ты  как
меня нашел?!

     - По адресу на посылках... - ответил я.
	 
     - А, посылки... Ну давай, тащи их сюда! - и он  пошел  по  дорожке  к
видневшемуся в глубине двора большому дому, с  одной  стороны  украшенному
башенкой, поднимавшейся на несколько метров выше конька крыши.

     Я взял с заднего сиденья посылки и зашел в калитку.
	 
     Айвен открыл двери и пропустил меня в дом.
	 
     - Сейчас налево! - говорил он мне в спину.
	 
     Я зашел в просторную комнату и остановился.
	 
     - Положи их в угол и пойдем бахнем вина! - предложил Айвен.
	 
     Я опустил посылки на пол.
	 
     - Хотя ты же на службе, - вдруг припомнил  мой  бывший  сосед.  -  Ну
давай выпьем чаю! Пошли!

     Мы поднялись на второй  этаж,  прошли  тесным  -  двум  встречным  не
разойтись - коридором  и  снова  покарабкались  вверх  по  узкой  винтовой
лестнице.

     Мне уже казалось, что эта винтовая лестница никогда не кончится. Даже
голова моя закружилась от спирального вращения.

     - Ну вот! - произнес вдруг поднимавшийся впереди меня Айвен. - Теперь
можно и за стол сесть.

     Преодолев  последние  ступеньки,  я  очутился  в  совершенно  круглой
комнате, посреди которой, как и положено, стоял круглый стол. На стене,  а
в этой комнате, благодаря отсутствию углов, была только одна стена, висело
несколько фотографий мужчины в зрелом возрасте с роскошными седыми  усами,
чуть вздернутым кверху орлиным носом и самоуверенным взглядом.

     - Садись к столу, я сейчас самовар поставлю! - сказал Айвен.
	 
     Я обернулся и увидел,  что  он  действительно  включил  электрический
самовар.

     - Здесь у меня "русская комната", - продолжал Айвен. - По  вечерам  я
здесь пью чай и слушаю радио... Ты, кстати, какой национальности?

     Я пожал плечами, присаживаясь к столу.
	 
     - Еврей?! - спросил Айвен.
	 
     Никогда  бы  не  подумал,  что  пожимание  плечами  может  обозначать
национальность.

     - Нет, - произнес я, считая, что если я еще раз  пожму  плечами,  это
может ввести Айвена в полное заблуждение.

     - Ну, а родители у тебя кто?! - продолжал он, добавляя в самовар воды
из большого кувшина.

     - Отец - поляк, мать - палестинка...
	 
     - А! - кивнул сам себе Айвен. - Значит полуславянин!
	 
     - Нет, - не согласился я, - скорее на три четверти славянин...
	 
	 - Почему?! - искренне удивился инспектор по правилам поведения.

	 - Потому, что мой отец долго жил и умер в Сибири, - ответил я.
	 
     - А-а, - снова кивнул Айвен, присаживаясь на стул рядом  со  мной,  -
значит у тебя есть и русские корни...

     Я усмехнулся.
	 
     -  У  меня  здесь  краснодарский  чай,  -  похвастался  Айвен.  -  Ты
когда-нибудь пробовал?

     - Нет, - признался я.
	 
     Айвен встал, подошел к тумбочке, на которой стоял  самовар,  выдвинул
верхний ящик и вытащил оттуда  квадратную  пачечку  чая.  Высыпал,  должно
быть, полпачки в никелированный чайник для заварки. Потом поставил на стол
сахарницу и две большие чашки.

     - Уже закипает! - произнес он успокаивающим тоном. - А отсюда хороший
вид на окрестности. Посмотри!

     Я подошел к одному из четырех маленьких окошек этой комнаты. И увидел
рядом внизу край крыши дома и нижнюю часть авеню Цесаря и  крыши  домиков,
спускающихся к морю.

     - Этот дом построил  себе  один  австрийский  архитектор,  -  говорил
Айвен. - Думал встретить здесь старость... А в  этой  башне  у  него  была
читальная комната. Жалко, что я не люблю читать, а  то  б  тоже  сидел  бы
здесь по вечерам и читал что-нибудь.

     - Так ты здесь уже хозяин?! - дошло вдруг до меня.
	 
     - Да! - спокойно ответил Айвен.
	 
     Закипел самовар, и новый хозяин этого дома поспешил к тумбочке.
	 
     Я отошел к другому окну  и  увидел  знакомое  предгорье,  и  каменную
площадку, с которой я смотрел на... я отвел взгляд от этого камня и теперь
разглядывал уходящую в даль полосу берега,  линию,  по  которой  проходила
граница желтого песка и синей воды. Отсюда все выглядело сказочно. Идиллия
без примет нынешнего времени. А ведь там дальше, за лысым холмом, покрытым
выгоревшей травой, стоят бараки военного городка...

     Сделав  шаг  назад,  я  обратил  внимание  на  большую  фотографию  в
золоченной рамочке. На пожелтевшем снимке  стояла  группа  молодых  людей.
Лица из прошлого смущенно улыбались. Сверху, над их головами,  аккуратными
графическими литерами было выведено "БАУХАУС".

     - Ты не знаешь, что такое "БАУХАУС"? - спросил я, узнав  в  одном  из
молодых парней на старом снимке бывшего хозяина этого дома.

     - Нет, - ответил Айвен. - Хаус -  это  по-английски  "дом".  Наверно,
какой-то дом... Чай налит!

     Я вернулся к столу.
	 
     - Тебе сколько сахара? - спрашивал Айвен.
	 
     - Я без.
	 
     Он хмыкнул и высыпал в свою чашку три чайных ложки искристого песка.
	 
     - Я так устал вчера... - вздохнул он, поднося чашку ко рту и фукая на
горячий чай. - Пришлось все правила переписывать...

     - Зачем?
	 
     - Вставлять везде эту патрульную роту... теперь везде:  "это  правило
не касается солдат из патрульной  роты  и  генерала  Казмо".  Генерал  так
недоволен... Получается, что эти солдаты важнее его...

     Бедный генерал, подумал я, глядя в окошко напротив.  До  окошка  было
метра два с половиной и,  естественно,  ничего,  кроме  неясных  очертаний
крыш, стрел кипарисов и стремящейся вверх горы я увидеть не мог. Но в этой
картинке - а пейзаж за  окошком  очень  напоминал  акварель  в  рамке  под
стеклом - светилась красная точка. Она была едва  заметна,  но  мне  этого
было  достаточно,  чтобы  снова  вспомнить  кошмар  вчерашнего  вечера   и
последовавшей затем ночи. Я отодвинул свой стул в  сторону  и  получилось,
будто я отодвинулся от Айвена.

     Он посмотрел на меня удивленно.
	 
     - Жарко... - произнес я.
	 
     - Да, - согласился Айвен и отпил еще чая.
	 
     Я успокоился немного. Окошко осталось слева от меня.  Но  тут  что-то
заставило меня прищуриться и я опять  почувствовал  растущее  внутри  меня
раздражение. Мне могут не поверить,  но  я  действительно  в  этот  момент
встретился взглядом с фотопортретом  бывшего  хозяина  дома,  висевшем  на
стене напротив. И я не выдержал его взгляда, хотя и пытался.

     - Больше всего мне не нравится, - говорил Айвен, - то, что  следующая
патрульная рота прибудет сюда из Союза...

     - Ты этому не рад?! - не поворачиваясь к Айвену, спросил  я.  -  Ведь
это твои земляки... Может, встретишь друзей...

     - Когда вокруг слишком много русских - я теряю себя, - сказал  он.  -
Знаешь, почему мне в Африке нравилось?! Потому, что я один  был  белый,  а
весь отряд - черный. Нас растасовали как карты - каждому  местному  отряду
по  одному  воину-интернационалисту.  Представляешь,  ты  один  такой,   а
остальные все другие и  похожи  друг  на  друга...  И  здесь  еще  ничего,
терпимо: я один - русский, а остальные -  иностранцы  или  вот  такие  как
ты... А если сюда приедут  еще  сто  русских...  -  и  Айвен  закрыл  лицо
ладонями.

     - Ничего, - я попытался его утешить. - Приедут и уедут через месяц.
	 
     - Ты нас не знаешь! - Айвен покачал головой.  -  Я  же  тоже  приехал
только на месяц и не уехал отсюда... Ты бы поехал на  свою  родину,  зная,
что там разруха, тоска и ржавые трамваи, и матерятся все на каждом шагу?!

     - У меня нет родины... - напомнил я новому хозяину дома.
	 
     - Значит, тебе легче, - пришел к выводу Айвен.
	 
     Вот в этом я был с ним согласен.
	 
     Допив чай, я извинился и объяснил, что меня ждут в гараже.
	 
     - Заходи, адрес теперь знаешь! - сказал на прощанье Айвен.
	 
     Настроение его было пасмурным, но, проведя меня до калитки в воротах,
он все-таки улыбнулся по-дружески.

     Развернув джип, я поехал в гараж. Бензин был почти на нуле  и  я  уже
представлял себе, как в одиночку толкаю  беспомощную  машину  по  булыжной
мостовой.

     И  вдруг  над  городом  снова  зазвучало  знакомое  собрание  звуков,
именуемое маршевой песней. И  показалось  мне,  что  доносится  эта  песня
откуда-то сверху, с неба. Наверное, я слышал эхо, подхватившее эту песню и
теперь бумерангом возвращавшее ее в город.

     Я свернул на улочку, ведущую к "обеденному"  кафе  и  увидел  впереди
марширующую на месте роту.

     Они уже не пели. Они дружно  маршировали,  улыбаясь  и  ожидая  своей
очереди просочиться в узкие двери, из которых вливался  в  уличный  воздух
сладко-пряный кухонный запах.

     Я почувствовал дрожь в коленях и едва сдержался, чтобы не  нажать  на
педаль газа и не въехать на  всей  скорости  в  эту  марширующую  голодную
толпу.

     И понял, что  сам  я  тоже  голоден.  Голоден  до  злости.  Это  было
неудивительно, ведь я не ел уже почти сутки.

     Остановив машину и подождав, пока все вояки не просочились внутрь,  я
тоже зашел в кафе.

     И увидел, что все столики уже заняты. И все посетители одеты в  форму
цвета хаки.

     Я растерялся.
	 
     Ко мне подошла молоденькая официантка, вся в белом, как ангел.
	 
     - Сейчас спецобслуживание, - сказала она. - Приходите через час.
	 
     Я проглотил эту новость почти спокойно. Когда тебя уже облили водой с
ног до головы, еще одно ведро не делает разницы.

     Я вышел, сел в джип и, повернув на  улицу  Вацлава,  въехал  во  двор
гаража.

     Мешок с письмами отнес в офис главного механика. Положил ему на стол.
	 
     Вернулся к машине. Георгия в гараже не было  и  я  решил  рискнуть  и
поехать на восточную трассу заправиться.

     Развернул планшет и нашел на  карте  бензоколонку.  До  нее  было  не
больше четырех миль. Я завел мотор и выехал на улицу.

     Первый раз за последние три дня я почувствовал, что удача не покинула
меня  окончательно,  когда  я  остановил  машину  у  военной   передвижной
заправочной станции  и  понял,  что  именно  в  этот  момент  в  цилиндрах
двигателя сгорела последняя капля бензина.

     Я вышел, взял в руку заправочный пистолет и  сунул  его  в  отверстие
бака.

     - Эй, ты! Сейчас же выми! - Закричал мне по-английски  один  из  двух
солдат, то ли служивших, то ли загоравших здесь, прямо на станции.  -  Это
же публичное место!

     Оба рассмеялись.
	 
     Я сделал вид, что не понимаю английского.
	 
     - Джимми, ты  когда-нибудь  видел  такой  акт?  -  смеясь,  выкрикнул
второй.

     Бензин лился, но напор не был сильным и приходилось терпеливо  ждать,
пока все шестьдесят литров  заполнят  бак.  Приходилось  слушать  праздные
глупые остроты, которыми веселили друг друга эти двое бездельников.

     - Том, я клянусь, что этот парень вот-вот кончит!  Посмотри,  как  он
держит пистолет! - снова кричал придурок по имени Джимми.

     - Да скорее бензин кончится, чем он  кончит!  У  него  не  машина,  а
бездонная бочка! - кривлялся теперь второй вояка. - Эй ты, кончай! Хватит!
Вытаскивай эту штуку!

     Последние слова были обращены прямо ко мне,  но  я  продолжал  играть
иностранца. А придурок по имени Джимми  хохотал,  верещал  как  поросенок,
дергался и запрокидывал в смехе голову.

     Наконец бак заполнился. Я вставил пистолет на место и, сев в  машину,
рванул с этой заправочной станции так,  что  правыми  колесами  занесло  в
песок, и позади меня всклубилось облако пыли.

     В город я влетел со скоростью шестьдесят миль в час и, поворачивая на
другую улицу, чуть не снес фонарный  столб.  Резко  затормозил,  вышел  из
машины и увидел широкую царапину  на  левой  задней  двери.  Вылез  из-под
содранной голубой краски защитный зеленый цвет. Головой я понимал, что  на
этот раз все обошлось благополучно, но руки дрожали.

     Успокоившись немного, снова  завел  мотор  и  со  скоростью  пешехода
доехал до гаража.

     Вышел из джипа и думал пойти наконец пообедать, но тут меня  окликнул
Георгий.

     - Где ты ездишь?! - недовольным голосом спрашивал он.
	 
     - Заправлялся! - ответил я, стараясь быть как можно подчиненнее.
	 
     - Тебя генерал с утра ищет! Срочно езжай к нему! Знаешь куда?!
	 
     - Так точно, - ответил я.
	 
     - Давай! - выкрикнул главный механик и спешащей походкой направился к
своему офису.

     Делать было нечего. Я опять ходил под  приказом.  Прикажут  стоять  -
стану, прикажут ехать - поеду.

     Опять зарычал двигатель джипа. Я откинулся на спинку сиденья,  крепко
сжав руками руль, словно от этого что-то зависело.

     Медленно выехал на улицу  Вацлава.  Медленно  проехал  мимо  кафе,  в
котором никак не мог  пообедать,  и  медленно  поехал  дальше,  на  улицу,
вливающуюся в "неаккуратную" аллею.

     А внутри опять что-то клокотало. И с ненавистью я думал  о  тех  двух
болванах на бензоколонке, и о "русской комнате", которую Айвен  устроил  в
башенке дома, принадлежавшего неизвестно куда исчезнувшему архитектору,  и
о улице Вацлава, увековечивающей "подвиг", который Вацлав не  совершал.  И
я, кажется, начинал понимать, что меня так бесит. Я  прозревал  через  эту
боль, через бессонницу и злобу. Я чувствовал и видел, как на  моих  глазах
город мира превращается в обычный  военный  городок,  как  он  наполняется
цветом хаки, как вместо шума прибоя и крика чаек со  всех  улиц  доносится
гулкий хор походных ботинок.