А солнце уже поднялось на середину неба и разморенная под его  лучами
земля  слушала  песни  насекомых.  Поднимаясь,  я  то  и   дело   встречал
настороженно-любопытные взгляды ящериц, гревшихся на  камнях.  Из-под  ног
выпрыгивали кузнечики. Ветер шевелил высохшими желтыми травами.

     На душе снова было спокойно. Я наслаждался остатками своей свободы. Я
поднимался над городом, оставив внизу машину, патрульную роту, свои  новые
обязанности. И было немного грустно, потому что пропало приятное  ощущение
своей тесной связи  с  этим  городом,  пропала  боязнь  потерять  его  или
потеряться.

     Но город был по-прежнему красив. Он  лежал  под  солнцем  барельефной
мозаикой, ласкающей взгляд удивительными южными красками. Он отражал  лучи
своими окошками и морем, послушно и мирно лежащим у его берегов. Он звал к
себе, но было в этом манящем зове что-то странное,  что-то  от  пустынного
миража. И, любуясь городом, я  начинал  понимать,  что  его  теплота,  его
доброе  гостеприимство,  его  очарование  -  все  это  зиждется  на   моем
воображении. Все эти человеческие качества приписаны городу моей мечтой  о
своей неизвестной, не выбранной до  сих  пор  родине,  родине,  которая  в
реальном мире просто  не  существует,  если  это  только  не  какой-нибудь
необитаемый остров, ждущий меня.  Но  что  мне  может  предложить  остров?
Полную свободу? Покой? Полное одиночество?!

     Тропинка  нырнула  налево,  потом  направо,  забралась  на   каменную
площадку - маленькую, не больше квадратного метра. И здесь я  остановился.
Разогнул спину и обернулся к лежавшему внизу особняку.

     На его террасе  за  пластмассовым  столиком  спиной  к  городу  сидел
мужчина в шортах, пил кофе и что-то писал.

     Мне стало холодно. Холод пришел откуда-то изнутри.
	 
     Я смотрел на этого мужчину и старался ни о чем не думать.
	 
     А холод уже опускался в ноги, словно вместо крови  по  сосудам  лился
вытащенный из холодильника апельсиновый сок.

     И вместе с этим холодом ко мне приходила  свежесть.  Я  почувствовал,
каким легким стало вдруг мое дыхание. И мысли мои зазвучали яснее и возник
в них незнакомый мне прежде порядок.

     А чувства, они покинули меня. Вернее сказать: они ушли в память, став
частью прошлого. Я, конечно, помнил. Помнил и Ирину, и  Адель.  Помнил  ту
радость, которую мне доставляли мысли и мечты, связанные  с  ними.  Помнил
созданную мной самим таинственность Адели,  эту  игру  в  тайну,  разгадку
которой я растягивал на как можно  дольше.  Впрочем,  эта  тайна  осталась
неразгаданной и поныне. Если человек  хочет  наслаждаться  тайной,  он  не
должен пытаться раскрыть ее. Разочарование неизбежно. Я избежал его и  был
этому рад.

     - Ну как машина?! - спросил меня Георгий, когда я вернулся в гараж.
	 
     - Хорошая, - ответил я.
	 
     - Сейчас можешь быть свободен, а утром  в  десять  часов  поедешь  за
почтой. Я тебе завтра все объясню!

     Выйдя из ворот гаража, я  прошел  мимо  "обеденного"  кафе,  даже  не
остановившись - не было аппетита.

     Свернул на улицу, ведущую к гостинице и поплелся  по  ней  вверх  под
нещадно палящим солнцем. Охлаждающая свежесть, которую  я  ощущал  полчаса
назад, сменилась на  усталость.  Хотелось  закрыться  в  своей  комнате  и
лежать, глядя в потолок, но даже это  желание  невозможно  было  исполнить
полностью: двери в номерах замков не имели.

     В холле гостиницы сидели  несколько  парней  в  спортивных  костюмах,
таких же казенных, как и тот, что был на мне.  Они  сидели  в  креслах,  а
рядом на полу лежали сумки с вещами и один чемодан, которому на  вид  было
лет сорок: он был полностью  оклеен  перебивными  картинками  -  девичьими
мордашками, украшенными старомодными прическами. Новички ждали расселения.
Не дай бог, подумал я, чтобы ко мне кого-то из них подселили!

     Поднялся в номер. Распахнул окно и лег на кровать.
	 
     Потолок был хорошо оштукатурен - ни одной трещинки, ни одной  грязной
точки. Его стерильность начинала раздражать меня и я повернулся на бок.

     Надо  было  успокоиться,  представить  себе  что-нибудь  хорошее   из
недавней свободной жизни, но перед глазами - хоть закрывай их, хоть нет  -
за красным пластмассовым столиком спиной ко мне сидел мужчина в  шортах  и
что-то писал.

     Я пытался думать о чем-нибудь другом, но внезапно  понял,  что  я  не
думаю о нем, он просто застрял в моей зрительной  памяти,  как  иногда  на
киноэкране застывают какие-нибудь кадры и их дергает то  вверх,  то  вниз,
пока не порвется пленка и хвостик ее не мелькнет, оставив экран  белым.  Я
мог думать о чем угодно, но этот мужчина все равно сидел ко мне  спиной  и
что-то писал. Хотя бы увидеть его лицо! Посмотреть, что он там пишет?!

     Опять  со  мною  было  что-то  не  в  порядке.  Зародившееся   внутри
возбуждение росло, будто я только что выпил пять чашек  крепкого  кофе.  Я
крутился с одного бока на другой, пытался лежать на животе -  думал,  что,
уткнувшись в подушку, я смогу успокоиться, может быть даже  задремать.  Но
тут же новая волна раздражения подкатывала к горлу и уже на кончике  языка
ощущал я реальную горечь, а вместе с ней охватывала меня и другая  горечь,
близкая к отчаянию, горечь от потери друзей, от того, что и сам я уже был,
кажется, окончательно потерян, горечь  от  того,  что  и  свобода  моя,  и
любовь, а если даже и не любовь, то уж  точно  -  искренняя  влюбленность,
оказались столь кратковременными и  ненадежными.  Все  ушло,  осталось  за
календарной чертой вчерашнего дня. И только я, оставив все это в  прошлом,
чудом перекочевал в день сегодняшний, избежав пули. Банальная мысль тут же
вопросила меня: а не  лучше  ли  было  геройски  погибнуть,  или  даже  не
геройски, а просто "по-человечески"? Стать невинной жертвой  и  лежать  на
чьей-нибудь совести красным пятном до конца его дней?! И странно,  что  не
возмутился  я  этой  мысли,  не  вымолвил  внутренне:  "чушь"!   А   снова
повернулся, лег на спину, покосил на окно в ожидании вечера. Но  на  улице
было светло и солнечно.

     А он все сидел за этим красным столом и писал что-то.  Я  видел,  как
рука его плавно передвигалась от начала строчки до ее  конца,  а  потом  к
началу новой строчки.  Кто  он  такой?  Писатель?  Может  быть...  Сколько
писателей творили под южным солнцем, наслаждаясь горами,  морским  бризом,
загорелыми красавицами.  Может  и  этот  один  из  них?  Новый  Хемингуэй?
Чехов?..

     Я уже чувствовал дрожь от накопившегося во мне  раздражения.  Сел  на
кровати, снова лег, снова уставился в потолок. А вечер никак не наступал.

     Я почему-то был твердо  уверен,  что  низко  опустившиеся  звезды  на
ночном небе подействуют на меня успокаивающе.  Наверно  потому,  что  имел
привычку легко засыпать в любой темноте, даже если это было в три часа дня
и просто окна были хорошо зашторены.

     Но все еще было светло, и свет этот резал глаза.
	 
     Я опять уткнул лицо в подушку.
	 
     Я хотел спать, но мое тело  было  настолько  наэлектризовано  нервной
энергией, что возьми я в руку обычную лампочку, она бы наверняка зажглась.

     Я уже жалел о своей поездке на авеню Цесаря и, конечно, о последующем
карабкании вверх по  тропинке.  В  своем  нынешнем  состоянии  я  был  сам
виноват.

     А он потянул со стопки бумаги еще  один  листок,  отложив  исписанную
страницу  в  тоненькую  стопку  слева  от  себя.  И  снова   писал,   чуть
наклонившись вперед, чуть нависая над бумагой. И вдруг в комнате, дверь  и
окна которой выходили на террасу, зажгли свет и сразу стало желтее. Именно
желтый свет залил террасу и небо над ней сразу стало  красивее,  глубже  и
ниже.

     Я лежал и уже не пытался убрать  эту  картину  с  моих  глаз.  Я  был
утомлен и беспомощен: мое ужасное состояние побеждало меня. Но я  все-таки
лежал, уткнув лицо в подушку и  сцепив  зубы,  молча  наблюдал  за  спиной
пишущего человека.

     Кажется, это длилось вечность. Но в конце этой вечности я расслабился
и почувствовал, что  приближается  сон.  Нервы  как  бы  успокоились  и  я
терпеливо ждал тепла, которое свяжет мое тело и мое сознание в один  узел.
Но  тепло  не  приходило.  Длилось  состояние  ожидания  тепла.  Было  оно
несомненно приятней предыдущего состояния.

     Но он все еще писал и стопка бумаги слева от него росла, в то  время,
как вторая стопка, та, что была справа, уменьшалась.

     Первый раз в своей жизни я чувствовал приближение  умопомешательства.
Первый раз я не мог ничего себе приказать, и, естественно, ничего  не  мог
делать. Я только лежал и ждал. И то, чего  я  дождался,  меня  еще  больше
удручило.

     Я не ориентировался во времени  и  заметил  только,  что  у  мужчины,
сидевшего ко мне спиной в этот момент закончились в ручке  чернила  и  он,
встав из-за красного стола, ушел с террасы.

     Он ушел, а я услышал вдруг снизу, с улицы этого города,  какой-то  до
боли знакомый звук. Даже не один звук, а целое  собрание  звуков,  которое
создает как бы атмосферу места.  Основным  звуком  в  этом  собрании  было
марширование  нескольких  десятков  пар  походных  ботинок.  Но  остальные
составные повергли меня сначала в панику, а потом просто в ужас.

     Это была песня. Если быть точнее - походный марш. Этой песне было уже
много лет, родилась она в 1967 году, и с тех пор я ее ненавидел, и когда я
думал о ней, то также ненавидел и себя. Потому, что это была моя первая  и
единственная песня. Потому,  что  она  так  понравилась  моим  братьям  по
оружию, что они пели ее всякий раз, когда находились в строю.

     Я помнил очень хорошо свою неудачную попытку написать слова и  музыку
гимна. Это была мука, и если бы не русская  детская  песенка,  мне  бы  не
избежать позора. В отличие от гимна, ту песню я написал за полчаса, и  мне
не пришлось думать над ней ни  минуты  больше.  Слова  сами  просились  на
бумагу, ритм был известен, мелодия сама родилась из интонаций, с  которыми
я читал сам себе эту песню первый раз, сразу после ее написания.

     И вот теперь, столько лет спустя, она звучала здесь, под окном  моего
номера. Патрульная рота - теперь я уже знал, что  это  были  американцы  -
маршировала на ужин.

     А песня звала  в  бой,  срывала  с  плеча  карабин,  предупреждала  о
низкорослых стрелках, прячущихся в рисовых чеках.

     Холодный пот залил лоб и я вытер его о наволочку подушки.
	 
     А рота орала так громко, словно маршировала на месте.
	 
     И некоторые слова в песне уже звучали по-другому, видно  были  кем-то
изменены. Наверно, каждая рота поет эту песню по-своему.

     Я молил бога, чтобы наступила тишина. И она наступила через несколько
минут, но в моих ушах эта песня звучала  до  утра.  Я  так  и  не  заснул,
пребывая в каком-то полуобморочном состоянии.  Иногда  мне  казалось,  что
губы мои нашептывают слова из этой песни.

     Утро я встретил с облегчением и головной  болью.  С  трудом  встал  с
кровати.

     Умываясь, посмотрел в зеркало  и  стало  мне  себя  жалко.  Таким  я,
кажется, еще никогда не был.

     Есть не хотелось. Ничего не хотелось, но надо было  идти  в  гараж  и
ехать куда-то за почтой.

     Шатаясь, я вышел на  улицу.  Надеялся,  что  свежий  утренний  воздух
ободрит меня.

     В гараже меня ждал Георгий.
	 
     Мы поздоровались.
	 
     - Вот тебе карта дороги. Приедешь сюда,  в  эту  точку,  там  военный
городок. Скажешь им, что за почтой для Джалты. Это  как  пароль,  а  потом
привезешь почту сюда. Если будут  посылки,  то  развезешь  по  адресам,  а
письма отдашь мне. Вопросы есть?

     - Никак нет... - устало проговорил я, взял из рук Георгия  планшет  с
картой и поплелся к джипу.

     Дорога до военного городка оказалась  слишком  короткой.  Практически
там, где кончался город, в двух милях от последнего  фонарного  столба  на
набережной, начинался военный городок. Длинные одноэтажные  бараки  стояли
торцевыми стенами к морю, чуть глубже за ними находилось несколько сборных
складских зданий, и самую выгодную позицию с военной точки зрения  занимал
небольшой домик штаба: задней стенкой он соединялся со склоном горы.  Туда
я и подъехал.

     За дверью меня встретил часовой.
	 
     - За почтой для Джалты, - объявил ему я, опережая возможные вопросы.
	 
     Часовой кивнул и показал мне ленивым  жестом  руки  на  вторую  дверь
справа.

     За нею, в довольно маленькой комнате, на полках, идущих  в  несколько
рядов по всем трем стенам, были разложены посылки, бандероли, запечатанные
сургучом ценные пакеты и обычные холщовые мешки.

     За маленьким столиком сидел солдат - его точно  специально  подобрали
для этого помещения: он тоже был удивительно малого роста.

     - Джалта?! - переспросил он меня, поднимаясь из-за столика.
	 
     Подставив стремянку к правой стенке, он забрался на лесенку, подозвал
меня и нагрузил на мои подставленные руки три посылки и запечатанный мешок
с письмами.

     Посылки я бросил на заднее сиденье  и  тут  же  посмотрел,  кому  они
предназначались. Как и следовало ожидать, все  три  были  посланы  Айвену.
Рядом с кириллицей тот же адрес был написан латинскими  буквами.  Адрес  у
этого места был странный: ЗАКРЫТАЯ НЕЗАВИСИМАЯ ТЕРРИТОРИЯ, ЮГ-0991,  авеню
ЦЕСАРЯ II, АЙВЕНУ ГРЕМИЦКОМУ.