- Ну вот, - снова обернулся ко мне работяга. -  Значит,  свернешь  на
улицу Муталибекова и пройдешь еще два квартала, а потом  там  же  на  углу
слева увидишь гостиницу. Часа через  два  она  откроется,  ты  уж  подожди
там...

     - Спасибо! - сказал я.
	 
     - Давай,  отдыхай!  -  добродушно  произнес  работяга  и  по-дружески
хлопнул меня по плечу.

     И я пошел дальше, в сторону улицы Муталибекова.
	 
     Свернул на нее, но пройдя один квартал, снова повернул направо.
	 
     Зачем мне гостиница? Кто меня там ждет? Свое я уже  отдохнул,  а  что
делать теперь - не знал.

     И поэтому шел дальше по узенькой улочке,  обе  стороны  которой  были
уставлены низенькими одноэтажными домиками. И окна в этих домах были целы,
и следов от пуль на стенах не было видно. И хозяев у этих домов,  наверно,
не было. А куда они делись? Или куда их дели, перед  тем,  как  превратить
этот город в курорт для отдыхающих героев? Кто знает?!

     Солнце уже поднялось достаточно высоко, а я  думал  о  том,  что  уже
много лет не слышал детских голосов.

     Со стороны моря привычные слуху доносились крики чаек.
	 
     А я, стараясь не слышать их, пытался  представить  себе  голоса  моих
собственных детей. Которых не было.

     Нет, не получалось.
	 
     А если уж даже вообразить трудно эти голоса, то стоит  ли  надеяться,
что в этой жизни меня кто-то маленький назовет "папой"?!

     И опять замельтешили, забегали в моей голове  беспокойные  мысли.  И,
повинуясь их импульсам, я опасливо огляделся по  сторонам,  но  никого  не
увидел. А ноги, словно были сами по  себе,  вдруг  свернули  за  угол,  на
другую улицу, и в конце этой короткой улицы  я  увидел  начало  той  самой
"неаккуратной аллеи". Ноги помнили эту аллею, они знали, что мне эта аллея
нравится.

     Расстояние  между  последними   домиками   города   и   моей   спиной
увеличивалось с каждым шагом. И  дышалось  мне  легче  среди  кипарисов  и
магнолий, а беспокойные мысли таяли, но вместо них ничего не возникало,  а
оставалась какая-то пустота. И нельзя было назвать эту  пустоту  гнетущей,
но и радости она не приносила. Может быть потому, что для радостных мыслей
просто не было причин. А то, что я остался жив?! Неужели это  не  причина?
Неужели это не счастье?! Странно, я даже понять не мог, почему меня самого
не радует то, что я остался жив. Ведь я страшно  люблю  жизнь  и  умирать,
пусть даже за самые светлые идеалы, никогда бы не согласился.

     Мои ноги остановились  вдруг  перед  узеньким  проходом  между  двумя
магнолиями, перед началом тропинки, ведущей к вилле генерала Казмо.

     Не раздумывая, я ступил на эту  тропу  и  повела  она  меня  по  краю
обрыва, с которого, полное глубокой синевы, виднелось  море,  спокойное  и
словно очищенное от волн. На  его  отутюженной  глади  белели  треугольные
паруса двух яхточек, застывших у маленького причала островка,  на  котором
игрушечным замком стояла вилла  генерала.  И  черный  мостик,  соединявший
берег с островком, тоже казался игрушечным. И столик на террасе.

     Опускаясь по вырезанным в камне ступенькам, я не сводил глаз с  этого
сказочного островка. Трудно было поверить, что в нем кто-то живет.

     Но вот я подошел к черному мостику и вся сказочность исчезла, оставив
меня в тревожном состоянии. Я не знал, что меня ждет здесь.

     Но я все-таки пошел через мостик.
	 
     Парадные двери легко открылись. Внутри было прохладно и тихо.
	 
     Лестница из красного дерева звала меня подняться наверх.
	 
     Хрустнули ступеньки под моими ногами.
	 
     Остановившись на втором этаже, я услышал звяканье посуды.
	 
     Оно доносилось из-за узковатой украшенной лаком двери.
	 
     Я прислушался, надеясь услышать чей-нибудь голос, но  там  завтракали
молча.

     Сделав глубокий вдох и собрав все свое мужество, я постучал в дверь и
открыл ее.

     На меня сразу уставились две пары глаз.
	 
     Это была кухня. На  стенах  висели  начищенные  до  блеска  бронзовые
сковородки - они висели "по росту", от малюсенькой - для яичницы из одного
яйца, до огромной, сантиметров восемьдесят в диаметре. Дальше висели ножи.
Тоже "по росту". Полки с посудой, блюда, соусницы, супницы, дуршлаги...  И
среди  этого  кухонного  развала,  за  маленьким  квадратным  столиком  на
табуретках сидели Айвен и генерал. Оба были в трусах. Оба  ели  яичницу  и
запивали ее молоком. И лица у обоих были опухшие. То ли от бессонной ночи,
то ли от вина.

     - О! - первым заговорил Айвен. - А мы думали: куда ты пропал!
	 
     Я молча смотрел ему в глаза. Не верилось, что  он  действительно  обо
мне думал.

     - Да, - кивнул генерал. - Мы думали, ты сбежал...
	 
     - А почему вы думали, что я сбежал?!
	 
     - Среди убитых тебя не было, значит, ты был среди живых... - произнес
Айвен.

     И все-таки его интонация была странной. Он словно оправдывался.
	 
     -  А  когда  вы  видели  убитых?  -  поинтересовался   я,   несколько
озадаченный последними словами Айвена.

     - Часа два назад... - медленно ответил он.  -  Мы  только  вернулись,
приняли душ и сели поесть. Со вчерашнего дня не ели...

     - А кого вы видели?
	 
     - Всех, - устало выдохнул генерал. - Всех, кроме тебя и Тиберия.
	 
     Я замолчал. Генерал,  подумав,  что  мои  вопросы  окончились,  снова
принялся за яичницу.

     - Может, ты есть хочешь? - спросил Айвен, отпив  молока  из  глиняной
кружки.

     - Нет. Спасибо.
	 
     - Как хочешь, - небрежно бросил мой бывший сосед по номеру.
	 
     - Лучше поешь! - посоветовал генерал, прожевывая яичницу.
	 
     Я еще раз вежливо отказался.
	 
     Ножи и вилки звякали о фарфор. Глиняные кружки тяжело  опускались  на
дерево стола.

     А меня беспокоило мое неведение. И,  нарушая  "благородные"  столовые
звуки, я спросил:

     - А что будет дальше?
	 
     Генерал посмотрел на меня удивленно.
	 
     - Все будет хорошо, - сказал он. - Да, инспектор? - и он обернулся  к
Айвену.

     - Какой инспектор?! - я тоже уставился на Айвена, ожидая объяснений.
	 
     - С сегодняшнего дня, - заговорил генерал. -  Айвен  -  инспектор  по
правилам поведения в городе.

     У меня отнялся язык. И они, кажется, это почувствовали.
	 
     - Ты тоже без дела не останешься! - генерал улыбнулся, но улыбка  его
была натянутой и неохотной.

     - Радуйся! - покончив с яичницей, чуть ли не приказал  мне  Айвен.  -
Мечта исполнилась!

     - Мечта?! - переспросил я.
	 
     - Ты мечтал остаться здесь навсегда? Мечтал! И я мечтал. И теперь  мы
останемся здесь... - говорил он. - Ты машину водишь?

     - И машину, и танк... - ответил я.
	 
     - Мой курьер вчера погиб... -  грустно  покачал  головой  генерал,  -
хороший был парень. Будешь вместо него... Согласен?!

     - А что... все будет  по-старому...  и  мне  ничего  не  будет...  за
вчерашний... - в моей голове никак не соединялись воедино день вчерашний с
днем сегодняшним и то, о чем говорили  генерал  и  Айвен  казалось  бредом
сумасшедшего.

     - Забудь о том, что было вчера! - настоятельно посоветовал генерал. -
Раз тебя не убили, значит, ты не виноват ни в чем! Сегодня -  новый  день.
Представь, что ты только что приехал в  город  и  тебе  предложили  в  нем
остаться. Представил?

     Я представил себе эту картину и кивнул генералу.
	 
     - Теперь я тебя спрашиваю: ты согласен остаться? - продолжил он.
	 
     - Да, - сказал я.
	 
     - Вот и хорошо, - облегченно выдохнул генерал.
	 
     - А где я буду жить?
	 
     - Пока там же, в гостинице, но без  меня,  -  ответил  Айвен.  -  Чаю
выпьешь?

     - Да.
	 
     - А о ребятах мы не забудем!  -  задумчиво  склонив  голову  на  бок,
сказал Казмо. - Это были настоящие герои и они умерли  за  правое  дело...
Это судьба...

     - А в городе все будет так, как и прежде? - снова спросил я, все  еще
не веря, что это возможно.

     - Да. Сам увидишь, - генерал допил молоко и встал из-за стола.
	 
     - А где Феликс?! -  спросил  я,  внезапно  обратив  внимание  на  его
отсутствие. Все-таки было  необычно  видеть  генерала,  который  сам  себя
обслуживает за едой.

     - Спит, - сказал Казмо. - Он до трех  часов  ночи  на  яхте  катался.
Теперь отдыхает. Да садись ты за стол, тебе же не приказывали стоять!

     Я нашел глазами табуретку в правом углу кухни и, поставив ее к столу,
присел.

     Чай пили молча. Из таких же глиняных кружек. Грязный фарфор  грудился
в центре столика.

     Каждый смотрел в свою кружку, не поднимая глаз. Может  и  генерал,  и
Айвен только сейчас понимали свою вину?! Я-то все время ее чувствовал,  но
после этого разговора казалось мне, что их вина больше моей.

     Чай не был очень  горячим,  но  мы  так  долго  пили  его,  и  такими
маленькими глоточками, словно боялись обжечь горло.

     Прошло, наверно, полчаса перед тем, как мы встали из-за стола.
	 
     - В одиннадцать тебе надо быть в  гараже,  -  твердо,  по-командирски
сказал мне Казмо. - Примешь джип, посмотришь: все ли в порядке с  мотором.
Знаешь, где гараж?

     Я отрицательно мотнул головой.
	 
     - Как теперь эта улица называется? - генерал обернулся к Айвену.
     -  Вацлава  Вишневского,  -  ответил  новый  инспектор  по   правилам
поведения.

     - Улица Вацлава?! - переспросил я.
	 
     - Да, - подтвердил Айвен. - Ночью, когда  заседал  штаб  победителей,
они хотели  переименовать  все  улицы  города  только  в  память  о  своих
погибших... Мы с генералом заявили, что Вацлав погиб,  пытаясь  остановить
революцию, и одну улицу отвоевали.

     - Правда,  паршивая  улица...  -  недовольно   буркнул   генерал.   -
Короткая...

     - Да, - вздохнул Айвен. - Там только три дома и  гараж.  Но  зато  ее
очень легко найти - как раз напротив кафе, где мы завтракаем...

     - Разрешите идти?! - спросил я у генерала, понимая, что  отныне  я  -
его подчиненный.

     - Иди! - сказал генерал.
	 
     Я развернулся и пошел к двери.
	 
     - Стой! - скомандовал за моей спиной Казмо.
	 
     Я остановился.
	 
     - Если увидишь  в  городе  военных  -  не  пугайся!  Они  подчиняются
инспектору, - говорил мне  в  спину  генерал.  -  Теперь  в  городе  будет
постоянно находится патрульная  рота...  Сейчас  это  американцы.  Хорошие
ребята. Теперь можешь идти.

     Я спустился по деревянной лестнице.  Вышел  из  дома.  Перешел  через
мостик.

     И, не оглядываясь, шел дальше, в город, который еще вчера утром я так
любил.

     Тропинка  вливалась  в  "неаккуратную"   аллею.   Аллея   впадала   в
низкорослую улицу. А улица стремилась к морю.

     Было еще довольно рано. Что-то около восьми утра.
	 
     Я без труда  нашел  улицу  Вацлава,  прошел  ее  за  полторы  минуты.
Вернулся и заглянул в кафе.

     Морально я уже был полностью готов к овсянке и  жидкому  чаю,  но,  к
моему удивлению, мне подали "дореволюционный" завтрак.

     Рыбные палочки с  французской  горчицей,  апельсиновый  сок,  тост  с
красным чеддером и хороший крепкий кофе.

     За соседним столиком кушали два парня, одетые в  спортивные  костюмы.
Их лица были мне не знакомы.  Оба  ели  жадно,  не  пользуясь  ножом.  Они
разламывали рыбные палочки вилками и, окунув в горчицу,  отправляли  их  в
рот. И глотали, даже как следует не прожевав.

     Это был их первый завтрак в городе мира.
	 
     Я это очень легко определил: по апельсиновому соку. Они выпили его за
минуту и теперь давились рыбными палочками, стесняясь, или  не  зная,  что
они имеют право попросить еще сока. А официантка, пребывавшая в лирической
задумчивости, не замечала, что их стаканы пусты.

     У  одного  из  парней  на  правой  руке  было  только   два   пальца:
указательный и большой.

     Поев, я вышел на улицу.
	 
     Город уже нагревался лучами утреннего солнца.