- Патроны остались? - спросил Казмо.
	 
     - Нет, - сказал Тиберий.
	 
     - Хорошо! - генерал выглядел очень самоуверенно. - Быстро  на  виллу,
передайте Феликсу приказ: выдать еще боеприпасов. Уйдете в горы! В плен не
сдаваться! Исполняйте!

     Тиберий и второй парень побежали за угол двухэтажного  домика,  стены
которого радовали взгляд ласковым розовым цветом. Бежали  они  медленно  и
видно было, как Тиберий припадает на правую ногу, а второй парень пытается
поддержать его, не дать ему упасть.

     Генерал тем временем посмотрел по сторонам  и  пошел  себе  спокойной
походкой прямо по середине улицы в сторону моего любимого кафе.

     Я, наплевав на осторожность, пересек дорогу прямо за его  спиной,  но
он не обернулся.

     Тропинка вывела меня в задний дворик какого-то домика и  там,  увидев
сарай и вход в погреб, я решил спрятаться.

     Двери в сарай оказались наглухо забитыми, но зато погреб был открыт и
я спустился по мокрым бетонным ступенькам вниз, аккуратно прикрыв за собой
крышку. Все сразу погрузилось в полную темноту и я застыл на предпоследней
ступеньке, боясь сделать следующий шаг. Но очень быстро  глаза  мои  стали
привыкать к темноте и уже через минуту  или  две  я  смог  отличить  самое
светлое место в погребе - рядом  с  винными  бочками  из  потолка  торчало
отверстие вентиляционной трубы, выходящей наружу, но,  по-видимому,  из-за
того, что там, сверху, эта труба была прикрыта  зонтиком-колпачком  против
дождя, яркий свет в погреб не проникал. Но все равно под  этим  отверстием
темнота была  более  разряженной  и  я  подошел  туда,  еще  раз  осмотрел
небольшой погреб, пытаясь найти табуретку или хотя бы что-нибудь,  на  чем
можно  было  сидеть,  но  ничего  не  увидел,  и  прислонился  к   бочкам,
прислушиваясь к жизни наверху, в городе. Но там было тихо, или, что вполне
возможно, никакие звуки просто не проникали в погреб.

     Я стоял в этой тишине и сырости, и  ощущал  своей  кожей,  как  холод
обволакивает меня, как зябнут пальцы на ногах.

     А там  на  город  сейчас  опускается  вечер,  и  покрасневшее  солнце
готовится покинуть небосвод.

     Я смотрел на стоявшие на полках бутыли с вином и, отвлекая свои мысли
от холода, удивлялся, что даже в  такой  темноте  стекло  может  порождать
блеск, матовый, но заметный для глаз блеск.

     Как раз, наверное, в это время на площади  святого  Лаврентия  должен
был бы звучать выбранный мною гимн города, который так и не стал  вольным.
Странно думать, что именно сегодня должен быть  отпразднован  первый  День
Независимости...

     Все-таки это была прекрасная мечта! И вот только там,  в  погребе,  я
смог  по-настоящему  ее  оценить.  Даже  обидно  стало,  что,  наслаждаясь
собственной свободой и мечтая о том, чтобы она продлилась  до  конца  моей
жизни, я практически ничего не сделал для этого.  Даже  проблема  создания
или поиска гимна была для меня довольно обременительной, а о чем-то еще  я
и думать не хотел: каждому свое - мне был поручен гимн,  Тиберию  -  герб,
остальным - бескровная или "кровная" революция  и  последующее  построение
свободного  города-государства.  Еще  одна  утопия   окончилась   приказом
"Пленных не брать!"

     Это была прекрасная мечта. Наверно, единственная в своем роде.
	 
     И именно за ее неудавшееся осуществление отдали  свои  жизни  ребята,
получившие из рук генерала Казмо боеприпасы, а из уст  его  -  весь  набор
призывающих   к   подвигу   слов.   "До   последнего   патрона...   святая
обязанность... свобода или смерть..." Ферзи никогда не погибают. В крайнем
случае, они сдаются. Погибают пешки...

     Но все-таки это была прекрасная мечта.
	 
     Я провел рукой по торцевому кругляшу бочки - гладко обтесанный дуб  -
потом опустил ладонь на деревянный краник, находившийся  почти  на  уровне
днища. "Интересно, - подумал я, - неужели вино в бочках не дает осадка?!"

     А холод уже огрубил кожу моих рук, лишив ее гладкости.
	 
     Но ведь никто не отменял сегодняшний праздник. Никто  не  объявлял  о
том, что он не состоится. Просто те, кто знал  о  нем,  или  погибли,  или
убежали, или, как я, где-то прячутся... И  никто  не  может  мне  помешать
отпраздновать этот день здесь, в чьем-то погребе... Никто?!  Это  я  опять
преувеличиваю. Могут, очень даже могут помешать, обнаружив  меня  здесь  и
помня о приказе: "пленных не брать".

     Но я не собираюсь лишать себя этого, может быть последнего  для  меня
праздника!

     И я открыл краник и услышал, как зажурчал ручеек вина, проливаясь  на
пол погреба. Я подставил сложенные лодочкой  ладони,  подождал,  пока  они
наполнились почти "до краев". Потом поднес ко рту...

     - За свободу! - произнес я и  окунул  губы  в  прохладное,  чуть-чуть
терпкое вино.

     После двух жадных глотков  мой  "ручной  бокал"  опустел  и  я  снова
подставил его под журчащую струю.

     Кажется, вино помогало от холода. Во всяком случае я больше не  думал
о сырости.

     Я  пил,  пока  не  почувствовал,  как  отяжелел  мой  язык.  А  когда
почувствовал это, то решил, что пришла пора петь  гимн.  И,  выровнявшись,
вытерев мокрые от вина  ладони  о  спортивные  брюки,  я  запел,  безбожно
фальшивя, но совершенно искренне:

        Пусть всегда будет солнце,
        Пусть всегда будет небо,
        Пусть всегда будет мама,
        Пусть всегда буду Я...

     Ну вот, думал я допев гимн, торжественная часть праздника окончена  и
теперь можно расслабиться. А как можно  расслабиться,  если  ты  сидишь  в
темном погребе, сидишь ночью, и только в одном тебе повезло -  это  винный
погреб.

     И я снова подставляю ладони под струю и, набрав в них вина,  "умываю"
лицо. Потом снова набираю и  пью,  пью.  Потом  облизываю  ладони  ленивым
языком и снова подношу их под краник.

     Жаль, что не на чем сидеть. Но ничего, еще немножко вина, и  я  смогу
комфортабельно устроиться прямо на полу, но, конечно, не в винной луже.

     А праздничное настроение уже при мне и я даже  внутренностями  своими
чувствую эту долгожданную независимость...

     Эту полную независимость сегодняшних событий от меня...
	 
     И мою полнейшую зависимость от них...
	 
     И еще немного вина в мои ладони... Я выпью это  вино  в  другом  углу
погреба. Я совсем забыл, что спустился сюда по ступенькам.

     Присаживаюсь  на  холодный  бетон  и  думаю  о  том,  что  напоследок
необходимо произнести хотя бы один значительный тост.

     А глаза слипаются  и  мысли  мои  скорее  напоминают  кроссворд,  чем
связную идею.

     Но  все-таки  я  разглядываю  этот  мысленный  кроссворд  и  шепчу  -
произносить громко мне уже не под силу - тост, кажущийся мне удачным:

     - За День Зависимости!..
	 
     А глаза  слипаются;  отяжелевшие  руки  устали  держать  в  сложенных
лодочкой ладонях вино, но вылить его на пол жалко, да и стыдно  не  выпить
после такого тоста.

     Еще один глоток и я снова вытираю мокрые  ладони  о  свои  спортивные
брюки, а глаза уже закрываются и я  сдаюсь.  Не  осталось  во  мне  больше
бодрости, чтобы сопротивляться наступающему  сну.  И,  опустив  голову  на
поджатые под себя колени, я ухожу в завтра.

     Моя ночь длилась недолго. Холод оказался в конце концов сильнее сна.
	 
     Еще находясь в состоянии полудремы, чувствуя винную тяжесть в голове,
я попытался вырваться из этого холода  и,  превозмогая  дрожь  в  коленях,
поднялся по бетонным ступенькам погреба к выходу и распахнул дверцу.

     Низко свисавшие звезды заглядывали мне в лицо. Теплый, ласковый,  как
женские пальцы, ветерок дотронулся до щек, до подбородка.

     Густое  черно-синее  небо  начиналось  сразу  над  головой  и  я  мог
дотянуться до него руками.

     Выбравшись из погреба, я присел на скамеечку, вкопанную в землю около
сарая и, наслаждаясь южным ночным теплом, снова закрыл глаза.

     Я не спал и даже не дремал. Я слушал  ночь  и  слышал  в  ней  что-то
чужое, но не очень громкое. Может быть, это был шум  вчерашнего  боя,  все
еще звеневший в моих ушах и моей памяти.

     Невесомое тепло воздушными потоками кружилось вокруг меня, укачивало,
как ребенка, но в то же время пробуждало во мне бодрость.

     И отчетливее издалека звучали, отдаваясь  эхом,  чьи-то  разговоры  и
какой-то шум.

     Я сидел с закрытыми глазами, пока не  услышал  пробуждающуюся  жизнь.
Сначала это была маленькая  птичка,  спрятавшаяся  в  винограде,  потом  -
чайки.

     А черно-синюю густоту неба уже растворяли первые  солнечные  лучи,  и
звезды гасли на моих глазах, сначала поднимаясь высоко-высоко над  землей,
а потом исчезая, будто кто-то вытягивал их на ниточках  вверх,  на  другую
сторону неба. Может быть, просто  так,  а  может  быть,  для  того,  чтобы
начистить их до блеска для следующей ночи.

     Город не спал. Он и ночью кажется не спал, а сейчас те самые  шумы  и
голоса звучали еще громче.

     Но ни выстрелов, ни взрывов слышно не было, и мне  вдруг  показалось,
что не было никакого боя. Ведь вся вчерашняя боязнь ушла  из  моей  головы
вместе с хмелем.

     Я поднялся и выглянул на улицу.
	 
     Несколько  человек  в  синих  рабочих   комбинезонах   копошились   у
двухэтажного домика всего в нескольких шагах от меня.

     - Поторапливайтесь! - говорил один из них, держа на ладони  карманные
часы. - Мы должны все закончить к приезду отдыхающих...

     Я вышел на улицу, перешел на другую сторону  и  оттуда  посмотрел  на
рабочих.

     Один из них, стоя на деревянной лестнице,  вставлял  новые  стекла  в
окна второго этажа. Двое других замазывали цементом  выбоины  от  пуль  на
стене. Рядом на тротуаре стояла банка с краской.

     Да,  похоже  в  городе  начиналась  новая  жизнь,  которая  ничем  не
отличалась от старой. Здесь снова ждали отдыхающих.

     Еще раз посмотрев по сторонам и убедившись в полном отсутствии  людей
в военной форме, я не спеша пошел по улице.

     Минут  пять  спустя  я  прошел  мимо  еще  одной  бригады   в   синих
комбинезонах,  старательно  занимавшейся  уничтожением  следов   вчерашних
событий.

     На меня никто не обращал внимания и это придало мне смелости.  Дальше
я шел уже твердым шагом, так, как ходил по этим улицам до вчерашнего дня.

     - Эй, парень! - неожиданно окликнули меня.
	 
     Я вздрогнул, но обернувшись,  увидел  на  другой  стороне  улицы  еще
одного работягу. Это он меня звал.

     - Что? - спросил я его.
	 
     - Помоги пожалуйста! - попросил он,  показывая  рукой  на  деревянную
лестницу, приставленную к стене.

     Я подошел. Стал у  основания  лестницы,  чтобы  она  не  съезжала,  а
работяга, повесив на плечо ящик с инструментом и взяв в одну руку  квадрат
стекла, полез наверх.

     Глядя, как быстро и умело он работает, я даже позавидовал. Мне самому
еще никогда не приходилось брать в руки молоток и гвозди.

     - А ты, парень, кто? - спросил, спустившись, работяга. - Отдыхающий?
	 
     - Ага, - я кивнул.
	 
     - Рановато приехал... - по-простецки сказал  он.  -  Вот  если  б  не
спешил так, а приехал бы часика через  три  -  это  был  бы  не  город,  а
конфетка! Или уже так устал, что не мог больше ждать?

     - Да, - сказал я. - Устал.
	 
     - Ну ничего, - улыбнулся рабочий. - Здесь отдохнешь! Здесь прекрасное
место. Только вот каждый год приходится приводить все  в  порядок,  стекла
вставлять, дома ремонтировать. Бывают люди как люди - приедут, отдохнут  и
уедут. А бывают, один на сотню, приедут и только и думают о  том,  как  бы
здесь навсегда остаться! Одного не  понимают,  что  отдых  не  может  быть
постоянным! Но в семье  не  без  урода...  В  прошлом  сентябре  один  чех
восстание  поднял.  Целую  неделю  стреляли.  Два  дома  пришлось   наново
отстраивать. И вот вчера тоже... Но вчера хоть быстро справились -  хорошо
Америка и Советы помогли, а то б тоже без пожаров не обошлось... А ты хоть
город знаешь?

     - Нет, - соврал я. (Откуда вновь прибывший может знать город?!).
	 
     - Ну тогда  тебе  надо  до  гостиницы  добраться.  Это  здесь  рядом.
Пройдешь еще один квартал по этой улице, а потом свернешь вверх на...  Эй,
Жора! - закричал вдруг работяга появившемуся недалеко человеку в таком  же
синем комбинезоне. - Как ту улицу переименовали сегодня?

     - Какую? - переспросил Жора.
	 
     - Ну в честь того, что на вертолете разбился!
	 
     - А-а, - кивнул Жора и на мгновение задумался, а потом  прокричал:  -
Муталибекова!