Я остановился. Показалось, что расстояние  между  мной  и  каждой  из
девушек было равным, но Ирина шла мне навстречу, а та, вторая, имя которой
я не знал, стояла на месте и взгляд ее, словно сотканный из безразличия  и
одиночества, пронизывал меня насквозь, пропитывал мои чувства  жалостью  к
ней, жалостью, в которой она, возможно, и не нуждалась.

     Но Ирина приближалась, и я уже мог считать, сколько шагов осталось ей
преодолеть, чтобы дотронуться до меня.

     И она дотронулась, она взяла меня за руку, и я послушно пошел за ней,
все еще кося взглядом на ту, оставшуюся стоять. И слышал как  отрывисто  и
кратко взвизгнула собачонка - может быть ее хозяйка, повинуясь собственным
мыслям, совершенно случайно, но довольно больно ущипнула ее?!

     А я шел за Ириной по зеленому лугу и слышал звуки из жизни насекомых,
и вылавливал взглядом среди зелени желтые пятна одуванчиков.

     И вдруг услышал вокруг себя леденящий топот марширующих ног, обутых в
тяжелые походные ботинки. Бросал взгляд на Ирину, но она, казалось, ничего
этого не слышала. А топот тем временем  нарастал,  и  я  даже  сквозь  сон
почувствовал, как меня бросило в холодный пот,  и  наволочка,  и  простыни
мгновенно пропитались им и я заерзал от неприятных ощущений, не  будучи  в
состоянии проснуться в той степени, когда  движения  тела  тебе  полностью
подчинены.  Так  мой  сон  неожиданно  превратился  в  заурядный   кошмар,
продержав меня в том состоянии до утра.

     А утром в окно снова светило добродушное солнце, и начинавшийся  день
ничем не отличался от предыдущих.

     Айвена в кровати не было, и я подумал, что он  вовсе  не  приходил  в
номер - может быть так и заночевал у генерала, а может быть,  после  моего
ухода они со всей серьезностью разрабатывали план действий на  сегодняшний
день?! Во всяком случае, если в городе к  тому  утреннему  часу  что-то  и
происходило, то лишним шумом оно явно не сопровождалось.

     Выйдя на улицу, я тут же обратил внимание на развешанные на дверях  и
стенах домов листки бумаги. Только начав читать один из них, я  сообразил,
что это и было  то  воззвание,  или,  если  быть  точнее  -  декларация  о
независимости  города,  о  которой  я  уже  слышал  от  Айвена.  Но  кроме
присутствия этой декларации никаких изменений, по крайней мере внешних,  в
пространствах, доступных моему взгляду, я не наблюдал.

     Захотелось поесть, и ноги сами привели меня в то просторное кафе, где
три раза в день кормились, если не все, то уж наверняка почти  все  герои,
отдыхавшие в городе.

     Внутри кафе было непривычно спокойно. Только несколько столиков  были
заняты посетителями, да и то, посетители эти, вопреки уже утвердившейся  в
городе традиции, ели молча, и, казалось, как-то сосредоточенно.

     Я присел за свободный столик и  принял  позу  нетерпеливо  ожидающего
клиента: уперся  локтями  в  полированную  поверхность  стола  и  покрутил
головой, нащупывая взглядом следы официантки.

     Она не заставила себя долго ждать. Но вместо того,  чтобы  предложить
мне меню, она опустила на столик поднос  и  поставила  молча  передо  мной
тарелку овсянки, два кусочка хлеба и стакан чая.

     Я поднял на нее вопросительный взгляд, но она устояла и только  перед
тем, как развернуться, проговорила  тем  же  глуховатым  голосом,  которым
однажды произнесла "слонятина...": "Если бы  не  объявили  ночью  о  своей
независимости, то и продукты бы вовремя прислали..."

     Вкус овсянки напомнил мне о моем недавнем прошлом и я,  еще  не  доев
ее, уже забеспокоился - нынешнее меню пахло приближающейся войной.

     Я поискал среди посетителей кафе знакомые лица, но никого  из  друзей
не увидел.

     Вышел на улицу, вспотевший после чая.
	 
     Город был тих и ласков. Он лежал, расслабившись под лучами солнца, на
относительно пологом спуске. В мареве, испаряемом  землей,  линии  стен  и
крыши домиков теряли правильность и ровность,  они  пульсировали,  дышали,
тяготясь, возможно, этой влажно соленой жарою.

     Этот город за пару минут успокоил мои нервы  лучше  валерьянки  и  я,
поначалу медленно, а потом все свободнее и раскованнее  зашагал  назад,  к
своей гостинице с надеждой встретить там Айвена или Вацлава и разузнать  у
них, что происходит.

     В гостинице было безлюдно. Деревянный пол  коридора  потрескивал  под
моими ногами, и из-за того, что кроме своих шагов я ничего не  слышал,  на
душе снова стало немного тревожно.

     В моих дверях торчала записка и, взяв ее, я заметил, что  пальцы  мои
дрожат.

     "Очень жаль, что вы не застали меня. Если возможно,  придите  сегодня
вечером. Адель".

     Я зашел в комнату, перечитывая на ходу эти два предложения.
	 
     Конечно, это было больше, чем неожиданностью.
	 
     Убрав ширмочку, я присел на кровать и задумался.
	 
     В голове не укладывалось, что сегодняшний день, такой  до  странности
обычный, должен был изменить мою жизнь.

     Я встал с кровати и выглянул в  окно.  И  увидел  Айвена,  Вацлава  и
других ребят, деловитою походкой  двигавшихся  по  другой  стороне  улицы.
Держа в руках какие-то бумаги, они на ходу о чем-то спорили.

     Оставив записку на кровати, я выбежал из номера. Догнал всю компанию,
остановил их и потребовал, именно потребовал сообщить мне: что происходит.

     - Самое интересное ты проспал! - сразу ошарашил  меня  Айвен.  -  Еще
ночью мы взяли телеграф, радиостанцию и все остальное.

     - Как "взяли"?! - вырвалось у меня.
	 
     - Совершенно спокойно... - ответил Айвен.
	 
     - И без единой капли крови! - добавил Тиберий.
	 
     - А телеграфист  даже  поздравил  нас  с  независимостью  и  в  нашем
присутствии  отстучал  на  своей  машинке  текст  декларации,  который  мы
направили во все основные информационные агентства мира...

     - Только арабы нас подвели... - чуть грустновато произнес  Вацлав.  -
Ушли все ночью...

     - Черт с ними! - махнул рукой Айвен.
	 
     - Не черт, а Аллах! - поправил его кто-то.
	 
     - Прошли ночью маршем через весь город! Напугали всех! Те, кто спал -
подумали, что войска вводят! -  сказал  коренастый  парень  с  татуировкой
якоря на предплечье.

     - А в остальном - все в порядке! - подытожил Айвен.  -  Теперь  ждем,
когда нас начнут признавать другие державы... Вечером приходи  на  площадь
святого Лаврентия - будем праздновать День Независимости.  Будет,  кстати,
первое исполнение нашего гимна!

     - Ну, а сейчас вы куда?! - спросил я, поняв, что самое важное к этому
часу уже произошло.

     - Выбираем дома для правительства, штаба и т.д., - объяснил Вацлав, -
потом будем выбирать дома для себя...

     - Не бойся, о тебе тоже не забудем! - пообещал Айвен бодрым голосом.
	 
     - Ага, - кивнул я сам себе, переваривая новости.
	 
     - Ну до вечера! - крикнул мне Вацлав и вся компания будущих министров
и просто жителей вольного города, отвлекшись от меня, направилась дальше.

     Я еще постоял минут пять, пытаясь  разложить  по  полочкам  несколько
сумбурные мысли, возникшие в моей голове после разговора с ребятами.

     Наконец, начав привыкать, а главное  -  уже  твердо  поверив  во  все
происшедшее, я вспомнил о той неожиданной записке, оставшейся на кровати в
моем номере.

     - Ну, - подумал я, - если происходят чудеса, то обязательно  много  и
сразу!

     Записка была для меня чуть ли не официальным приглашением, и я, перед
тем, как пойти вверх на авеню Цесаря, вернулся в  гостиницу  и  так  долго
мылся под душем, словно старался "очистить" себя не только снаружи,  но  и
изнутри.

     Наконец, я даже погладил свою цивильную  одежду  -  дар  Айвена  -  и
только после этого снова вышел на улицу.

     Поднялся к уже знакомому особняку (интересно, а  не  выберут  ли  его
ребята  под  какое-нибудь  административное  здание?!)  и  дернул  цепочку
колокольчика. Затем услышал легкие спешащие шаги.

     - Хорошо, что вы меня застали! - вздохнула, увидев меня,  девушка  по
имени Адель. - Я же просила вас прийти вечером!

     Я стоял перед открытой калиткой и  чувствовал  себя  полным  идиотом.
Ведь в записке действительно шла речь о вечере, а я  сорвался  и  прибежал
сюда, совершенно забыв об этом.

     -  Проходите!  -  девушка  сделала  шаг  в  сторону,  таким   образом
освобождая для меня аккуратную,  посыпанную  золотистым  песком  тропинку,
ведущую к ступенькам крыльца.

     Тропинка была узкая,  я  шел  впереди,  а  Адель,  сопровождая  меня,
неслышно ступала за моей спиной, но все-таки не  след-в-след,  потому  что
иногда, повернув голову, я мог видеть ее загорелое округлое плечико.

     Я старался идти как можно медленнее,  растягивая  это  расстояние  во
времени. Но как я ни старался, а через минуту мы уже  входили  в  особняк,
потом поднимались по широкой винтовой лестнице и в конце концов  оказались
на той самой террасе, возвышавшейся над городом и морем.

     - Присаживайтесь! -  мягко  произнесла  хозяйка.  -  Я  через  минуту
вернусь!

     Я присел за красный  столик,  посмотрел  по  сторонам,  словно  хотел
проверить: на месте ли  те  четыре  пальмы,  потом  оглянулся  и  разыскал
глазами извилистую тропинку, по которой я забирался на вершину  одного  из
предгорий, на мусульманское кладбище и, найдя эту тропинку, вскочил. Я  не
знаю, что за сила подбросила меня, но, подавив дрожь, возникшую в руках  и
коленях, я понял, что причиной этому было то, что  я  сидел  не  на  своем
месте. Ошибиться я не мог:  у  округленного  треугольника  красного  стола
стояли всего лишь три маленьких стульчика и только сидя на одном  из  них,
можно было отвлечься от города и моря, только один из них позволял  сидеть
спиной ко всем, кроме сидящих за этим же столиком. Именно на этом месте  и
сидел тогда тот мужчина, сидел и писал что-то, даже  не  догадываясь,  что
кто-то, кто-то совсем ему неизвестный,  готов  был  испепелить  его  своим
взглядом. За что? Почему? Эти вопросы я задавал себе несколько  раз  и  ни
разу не смог на них ответить  вразумительно.  И  вот  сейчас,  вскочив  со
стульчика и, успокоившись, присев на другой, я не мог себе объяснить корни
собственного поведения. Эта ревность была сродни глупости...

     - Извините, - спешащей походкой Адель вошла на террасу. - Я никак  не
могла найти Софью, а она, оказывается, убирала в саду. Сейчас она  сделает
кофе...

     Девушка присела рядом, но тоже не  на  тот  стульчик,  с  которого  я
вскочил.

     - Меня зовут Адель... - сказала она. - Я знаю, Софья сказала, что  вы
приходили сюда... Вы видели мою собачку?!.

     - Да, - я кивнул, глядя девушке в глаза. Потом опустил свой взгляд на
ее плечи и руки.

     На ней было блекло-пурпурное короткое  платье,  державшееся  на  двух
тесемочках.

     - Расскажите... - попросила она.
	 
     "Неужели ей действительно хочется услышать о том, где и когда я видел
ее собачонку?!" - подумал я.

     - Вы ее видели в городе?! - снова прозвучал ее негромкий голос.
	 
     - Да... Она бежала по улице и, кажется, кого-то  искала.  Я  сидел  в
кафе...

     - В каком кафе? - перебила меня Адель.
	 
     - Я даже не знаю, есть ли у этого кафе название... Оно  находится  на
углу улочки,  ведущей  вниз  к  набережной.  В  этом  кафе  еще  полностью
стеклянная стенка и вся улица хорошо видна...

     - А-а... - выдохнула Адель, по-видимому припомнив это место.
	 
     - И вот она бежала по этой улочке, очень  медленно  бежала,  а  потом
вдруг остановилась у открытых дверей кафе и заглянула внутрь.

     Я следил за выражением лица хозяйки, ожидая, когда же она прервет мой
рассказ и спросит что-нибудь более  существенное  или,  может  быть,  сама
расскажет мне что-то...

     - А кто в это время был в кафе? - спросила девушка.
	 
     Я задумался, припоминая.
	 
     - Я, Ирина...
	 
     - А кто это?
	 
     - Официантка... Потом еще подошли ребята, но собака  к  тому  времени
уже убежала.

     - А эта Ирина видела ее?!
	 
     - Не думаю... - я замотал головой.
	 
     К столику подошла уже знакомая мне пожилая женщина, поставила  передо
мной чашечку кофе, сахарницу и маленький, кажется серебряный, кувшинчик со
сливками.  Из  кармана   жесткого   фартука,   одетого   поверх   светлого
комбинезона, торчали ручки больших садовых ножниц.

     - Софья, не уходи пока! - попросила ее Адель. -  Этот  человек  видел
Эсмеральду...

     - Прошло уже четыре дня, - девушка смотрела на меня  и  в  ее  глазах
блестели слезы. - Я даже не знаю: жива ли она?! Это так  тяжело,  потерять
самое близкое существо...

     Наступила тишина, и в тишине этой вдруг всхлипнула Софья.