Кусок мяса, довольно  большой,  политый  зеленоватым  мятным  соусом,
занимал больше половины широкой тарелки. Я уже не буду говорить подробно о
гарнире, чтобы не приняли  меня  за  француза.  Но  я  видел,  как  Вацлав
посмотрел на свою, точно  такую  же  порцию.  Клянусь,  что  и  его  глаза
блеснули.

     Разворачиваясь, официантка сладко проговорила: "Слонятина..."
	 
     Потом она поднесла нам еще кусочки лимона и черничный напиток.
	 
     - Ты знаешь, Казмо, кажется, согласился! - сообщил радостным  голосом
Вацлав, покончив со своим куском слонятины.

     - Да?! - сыграл я удивление, не желая  расстраивать  друга  тем,  что
новость эта мне знакома.

     - Ага! - подтвердил Вацлав.
	 
     Потом подвинул к себе чашечку кофе с медом и пригубил.
	 
     - И когда он вступит в должность?! - поинтересовался я.
	 
     - Ну, это не совсем просто... - Вацлав  облизал  губы.  -  Во  всяком
случае сегодня или завтра Айвен сообщит всем нам дату...

     Я добрался до своей чашечки кофе и  воспользовался  ею,  как  поводом
продержать  недолгую  паузу  в  разговоре,  обдумывая  свою   ситуацию   с
написанием гимна.

     И тут совершенно некстати Вацлав спросил:
	 
     - А как там у тебя с гимном?!
	 
     Мне ничего не оставалось, кроме как сказать:
	 
     - Плохо...
	 
     - Почему? - искренне удивился Вацлав. - Ведь гимн - это просто песня!
     Я, допив  кофе,  принялся  объяснять  ему  природу  всех  трудностей,
которые усложняли работу над гимном, а вместе с этой работой усложняли мою
жизнь.

     - Но послушай, - кивая, произнес Вацлав. - Если так трудно, то просто
поищи что-нибудь из уже написанного.  Ведь  полно  случаев,  когда  гимном
становится какая-нибудь древняя песня...

     Эта идея мне понравилась. Я сразу же попытался  вспомнить  что-нибудь
из песен, но в этот момент к нашему столику подошел парень, про которого я
знал лишь то, что  он  -  венгр,  и,  нагнувшись  к  уху  Вацлава,  что-то
прошептал. Потом отошел.

     - В три часа собираемся в кафе у Ирины, - сказал мне Вацлав,  отвечая
на мой вопросительный взгляд. - Будет серьезный разговор.

     Новость о серьезном разговоре меня поразила меньше, чем  то,  как  он
назвал это кафе. "У Ирины"?! Я-то думал, что только мне известно  ее  имя,
но выходит, что... Хотя, может быть, я снова  преувеличиваю.  Ведь  Вацлав
видел меня с нею, когда мы первый раз говорили о ее жизни...  Не  мы,  она
говорила, конечно... И он, зайдя, прервал своим появлением наш разговор...
Ну ладно, у Ирины, так у Ирины.

     Договорившись о встрече, мы  встали  из-за  стола.  Вацлав  вышел  на
улицу, а я, подойдя к официантке, озадачил ее вопросом:

     - Извините, - обратился я к ней, дружелюбно улыбаясь. - Не мог  бы  я
взять с собой один кусочек мяса... слонятины?!

     Она бросила на меня любопытный взгляд.
	 
     - Вам понравилось?! Вы могли бы и здесь съесть еще одну порцию, хотя,
честно говоря, это не молодая слонятина...

     Я терпеливо улыбался ей в лицо и это возымело действие: она зашла  на
кухню кафе и вынесла мне кусок мяса, пожалуй, вдвое больше того, что  съел
я за завтраком.

     Я взял со стола салфетку и, завернув в нее мясо, вышел на улицу.
	 
     Выходя, я не оглядывался,  хотя  и  ожидал  ее  вопрошающего  взгляда
вослед мне.

     Идея, которая пришла мне на ум, не была  уж  настолько  странной,  но
именно в тот момент я почему-то подумал, что она не совсем обычна.

     Неся кусок слонятины в правой руке и ощущая его увесистость, я  шагал
по  уже  знакомой  мне  "неаккуратной"  аллее   в   сторону   заброшенного
ботанического сада. Шел я, конечно, не к заморским цветкам и  деревьям,  а
немного дальше. Я шел в "сад выбеленных костей" -  именно  так  поэтически
назвал я для себя то место, пребывание в котором так  быстро  перечеркнуло
мое тогдашнее  настроение.  Я  шел  в  вымерший  зоосад,  чтобы  покормить
единственных его обитателей - серебристых волков. Я шел и думал  о  гимне,
но теперь я уже не пытался жонглировать звонкими словами. Я  думал  о  уже
написанных песнях и для начала перебирал в памяти песни о любви, ибо  были
они, как мне казалось, ближе по смыслу к будущему гимну, чем военные марши
и прочие нервно-паралитические песнопения, обычно исполняемые мужским  или
смешанным хором.

     Осталось позади раскидистое фиговое дерево, под которым я пил вино из
одного стакана с будущим президентом. Хорошо бы,  чтобы  дерево  это  жило
подольше!

     Песни о ревности и о несчастной любви я  откинул  сразу.  Я  даже  не
предполагал, сколько подобного мусора хранится в моей памяти.

     А вот и ржавые  заборы,  разбегающиеся  направо  и  налево  от  меня,
прячущиеся в  кустах  и  деревьях  и  умудряющиеся  даже  ржавчиной  своей
маскироваться под цвет коры старых кипарисов.

     Здравствуйте, Эуфорбии и Артензии!  Я,  ей  богу,  чуть  не  произнес
этого!

     И снова, кружа по нижней  тропинке  ботанического  сада,  я  думал  о
любви, о песнях, ей посвященных. И опять мне не нравились их слова,  я  не
верил в искренность этих слов и постепенно приходил  к  мысли  о  ложности
моих поисков. Ведь искренность и чистоту нельзя встретить в таких  песнях,
исполняемых   накрашенными   страдальчески   кривляющимися   певицами    и
напудренными, выглаженными до блеска певцами.

     Передо  мной  засияла  уже  знакомая  надпись,  запрещающая   кормить
животных. Я, ведя себя совершенно по-детски, поднес поближе к этой надписи
завернутый в салфетку кусок мяса, словно хотел, чтобы надпись  понюхала  и
поняла, как я к ней отношусь. А потом зашагал вдоль вольеров.

     Уже показалось впереди, в знакомом вольере, движение,  и  я  прибавил
шагу.

     И внезапно вспомнил одну песенку, которую частенько по утрам  напевал
себе под нос Айвен. Вспомнил и остановился, пораженный.  Ведь  слова  этой
песенки я знал и раньше. Наверно не все, но припев - точно!  И  эта  песня
возникла в тот момент передо мной, как единственно верный путь к спасению,
как что-то совершенно живое. И, наверно, не только потому, что  эта  песня
была детской. Хотя, если и говорить  о  чистоте  и  искренности,  то  надо
говорить о детях.

     И так я  стоял,  не  дойдя  нескольких  шагов  до  волков,  почуявших
приближение кого-то чужого и нервно  разшагивавших  вдоль  ржавых  решеток
вольера.

     А  я  вдохнул  побольше  воздуха  и  негромко  запел,   прислушиваясь
одновременно и к своему голосу, совершенно не музыкальному,  и  к  словам,
чтобы еще раз удостовериться в своей правоте.

     - Пусть всегда будет солнце, - пел я, держа кусок мяса  уже  в  обеих
ладонях. - Пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть  всегда
буду я!!!

     Я пропел этот припев еще  несколько  раз  и  наступило  в  моей  душе
великое облегчение. Собственно других слов и не надо!

     Не сходя с места, я бросил кусок  слонятины  за  решетку  вольера.  К
моему удивлению волки не кинулись на еду. Один из них  не  спеша  подошел,
понюхал и вернулся на свое прежнее место.

     Я приблизился к решетке и заглянул внутрь вольера.  Волки  напряженно
смотрели на меня.

     - Пусть всегда буду я! - прошептал я им и, развернувшись,  направился
к выходу из "зоосада".

     Без пяти три я  остановился  у  кафе  и,  помедлив,  вошел.  К  моему
удивлению там никого не было.  Я  сел  за  любимый  столик,  сел  довольно
громко, так, чтобы меня услышали.

     Но прошла минута, другая, а ко мне все еще никто не спешил. И тогда я
замурлыкал слова будущего  гимна,  раздумывая  о  том:  понравится  ли  он
ребятам.

     А минутная стрелка уже пробежала трехчасовую отметку и  заспешила  на
следующий круг.

     Взволнованно поглядывал я на входные двери; уж не случилось ли что-то
с ребятами?! Хотя трудно было представить себе,  что  что-то  может  здесь
случиться. Так было тихо и солнечно на улице, так было прохладно и уютно в
кафе. Что могло произойти в этом райском месте?!

     - Кофе?! - прощебетал знакомый голос за моей спиной.
	 
     - Конечно! - воскликнул я и обернулся, радостно улыбаясь.
	 
     - Секундочку! - сказала "балерина".
	 
     Я решил подождать, пока она вернется, а потом попросить ее  послушать
слова гимна.

     За стеклянной стенкой кафе показалась  маленькая  рыженькая  собачка.
Она подбежала к чугунному фонарному столбу, понюхала его основание,  потом
просеменила к открытой входной двери - я даже увидел в  проеме  ее  мокрый
нос, постояла так минутку, тоже, должно быть, внюхиваясь,  и  вдруг  резко
выскочила на улицу, покрутила мордой по сторонам, словно кого-то искала, и
побежала дальше. Я задумался: где-то я видел эту собачонку раньше.

     А "балерина" принесла чашечку кофе и, поставив ее передо мной, ушла.
	 
     За стеклянной стенкой наконец появились ребята.  Зайдя  в  кафе,  они
направились ко мне. Для того, чтобы всем разместиться за одним столиком  -
принесли  еще  стулья.  Получилось  тесновато,  но  сразу  я  почувствовал
сплоченность и решительность собравшихся.

     - Не будем терять времени! -  строго  произнес  Айвен  и  обвел  всех
проницательным взглядом. - Начнем с герба!

     Парень, тот самый венгр, который сообщал Вацлаву о нынешней  встрече,
выложил на стол маленькую папочку,  развязал  тесемки  и  протянул  Айвену
несколько листочков с различными вариантами будущего символа государства.

     Айвен разложил их перед собой и, сощурившись, рассматривал.
	 
     Балерина расставляла кофе.
	 
     Все молча косились на эскизы.
	 
     Я сидел напротив нашего предводителя и поэтому терпеливо  ждал,  пока
Айвен насмотрится и пустит рисунки по кругу, чтобы все  смогли  определить
свое отношение.

     Наконец все четыре варианта герба "поползли"  по  краю  стола  в  мою
сторону.

     Парень-венгр напряженно следил за выражениями лиц  собравшихся,  а  я
никак не мог оторвать своего, словно разбитого параличем  взгляда  от  его
"государственного творчества". Было бы непростительно с  моей  стороны  не
описать хотя бы коротко эти четыре варианта. Итак:

     ВАРИАНТ 1: Внутри яйцеобразного овала над пшеничным полем,  по  краям
которого стоят стройные пальмы, восходит пурпурное солнце.

     ВАРИАНТ 2: В центре круга  из  синевы  моря  торчит  вверх  гора,  на
вершине которой стоит кипарис.

     ВАРИАНТ 3: Снова овал, внутри которого посреди пшеничного поля  можно
увидеть лошадь и человека, идущего за ней.

     ВАРИАНТ 4: Квадрат. Внизу угадывается кусочек земного шара, а над ним
восходит лучистое треугольное солнце.

     "Минута молчания" длилась довольно долго.
	 
     - Ну-у-у... я не знаю... - пожал плечами Айвен. -  Я  не  художник...
Решайте!

     - Вот этот вроде ничего! - показал один из парней на герб с лошадью и
человеком.

     Венгр освобожденно вздохнул.
	 
     - А что там лошадь делает?! - спросил еще один парень.
	 
     - Пашет, - ответил венгр.
	 
     - Но там же уже выросла пшеница?! - все еще чего-то  не  понимал  тот
парень.

     - А разве это важно?! - спросил венгр. - Это же  символ...  Свободный
труд...

     Айвен, слушая этот разговор, хмыкнул  нетерпеливо  и  предложил  всем
проголосовать, чтобы выяснить, какой вариант герба соберет больше голосов.

     Вацлав был против голосования.
	 
     - Лично мне нравится треугольное солнце! - сказал он.
	 
     - Почему?! - удивился Айвен.
	 
     - Это же имеет исторические аналогии. Здесь есть что-то и от древнего
Египта, и от масонов...

     - А кто это - масоны?! - поинтересовался кто-то.
	 
     - Евреи, - коротко бросил Айвен.
	 
     Опять возникла пауза и я заметил, как  было  неуютно  венгру  в  этой
напряженной, недружественной тишине. Он  уже  не  смотрел  на  лица  своих
соратников - взгляд его  был  потуплен  и  только  дыхание,  порывистое  и
тяжелое, говорило о его нервозном состоянии.

     - Я думаю,  что  Тиберию  придется  сделать  еще  пару  вариантов!  -
произнес наконец Айвен.

     Венгр кивнул.
	 
     - Вот и хорошо, а теперь  перейдем  к  следующим  вопросам.  -  Айвен
расправил плечи и, допив кофе, предложил. - Завтра мы  объявляем  о  нашей
независимости. Текст декларации  уже  отпечатан,  осталось  только  завтра
расклеить его по городу и передать по радио. А что у нас с гимном?!

     И Айвен уставился мне в глаза так, что я почувствовал себя прижатым к
стенке.