Я проснулся, сходил позавтракать и зашел в ее кафе.
	 
     Мы пили кофе и она спросила: "Как дела с гимном?"
	 
     Я ответил: "Пока никак".
	 
     "Ничего, - сказала она. - Это трудно... но когда ты его  напишешь,  о
тебе все узнают!"

     И в голосе ее прозвучала будущая гордость за меня.
	 
     Я вздохнул. Может, Господь не оставит меня без помощи в этом  трудном
и ответственном деле. Я надеялся.

     И вот уже я снова на набережной, один на один со своими мыслями, один
на один с желанием создать гимн, которым смогу гордиться.

     Легкие облака плывут по небу, притупляя острые солнечные лучи. Кричат
чайки,  кружа  над  яхточками  и  прогулочными  лодками.  С  трех   пирсов
отдыхающие герои удят рыбу.

     Город  тих  и  спокоен.  Он  дремлет  в  счастливом   неведении,   он
блаженствует, не зная, какая судьба ему готовится его же гостями. Он стар,
даже более, чем стар - древен  и  все  эти  мимолетные  странички  его  же
истории его не волнуют.

     Может, начать гимн со слов о древности города и о его истории?!
	 
     Нет, не годится! Из его истории нечего  брать.  Вся  история  -  лишь
сооружение из камней  храмов  и  их  последующее  разрушение.  Какой  храм
разрушит грядущая революция?! Что о ней скажут потомки? Или так же, как  в
России будут проклинать создателей нового, строителей куполов,  увенчанных
рубиновыми звездами?!

     Но разве  в  гимне  главное  -  материализованное  государство?  Нет,
главным должен стать народ... Но опять и это  слово  мне  не  нравится,  и
звучит оно как-то деревянно. Человечество, массы, люди, человек...

     Вот я, кажется, и нащупал верное слово. Главным в гимне должен  стать
каждый человек государства, каждый житель города...

     ЧЕЛОВЕК... Как написать о тебе хорошую песнь?! Как оставить от тебя в
будущем гимне только хорошее и куда деть все  порочное,  которого  намного
больше?! А, человек?

     Но  глядя  на  идущих  мне  навстречу  гуляющих  героев  и   девушек,
приехавших вслед за  этими  героями,  я  вижу  счастливые  открытые  лица,
добрые, желающие всему миру процветания, улыбки. Вот оно, хорошее, то, что
сверху и видимо. Вот об этом и надо писать. Вглубь не смотреть, в душу  не
заглядывать...

     ("Животных не кормить!" - вспомнилось мне почему-то).
	 
     За всю свою жизнь я написал только одну  песню,  и,  как  назло,  эта
песня была пропитана  воинственностью,  гордостью  и  патриотизмом  жителя
великой империи. В нашем полку во Вьетнаме она  настолько  прижилась,  что
приходилось мне ее слышать почти каждый день и помню, как меня тошнило  от
ее  слов,  особенно  перед  тем,  как  принял  я   окончательное   решение
дезертировать.

     Не знаю, сколько раз я прошел туда и обратно по  набережной,  сколько
мыслей и идей побывало в моей голове, которая  уже  начинала  гудеть,  как
гудят провода на линиях  высоковольтных  передач.  Но  тут  меня  окликнул
Вацлав и я охотно отвлекся от своих размышлений.

     Последнее  время  он  как-то  глуповато  по-английски  начинал   свои
разговоры. Обращал внимание  собеседника  на  чудесную  или  же  наоборот,
отвратительную погоду, хотя последней, по большому счету, не случалось,  и
только затем из его рта вылетали нормальные человеческие слова. В этот раз
о погоде он забыл.

     - Сегодня праздник! - сообщил он весело. - День арабской культуры!
	 
     - Арабской культуры?! - переспросил я и  он,  заметив  недоумение  на
моем лице, пояснил:

     - Инспектор по правилам поведения разрешил им...
	 
     - И что там будет?!
	 
     - Посмотрим! Наверно, что-то вроде арабского народного гуляния.
	 
     - А где?
	 
     - На площади святого Лаврентия.
	 
     - И такая есть?! - я удивился еще больше.
	 
     - Да, это единственная площадь в городе. Вверх по лестнице  от  твоей
гостиницы, - объяснил Вацлав. - Знаешь, там есть  пьедестал  от  какого-то
памятника и надпись на нем сбита молотком... так вот сразу за ним и вверх.
Минут пять идти...

     Насколько надо быть  ленивым  человеком,  чтобы  не  изучить  этот  в
общем-то крохотный город!

     Предупредив, что  праздник  арабской  культуры  начнется  через  час,
Вацлав захотел пригласить туда еще кого-то из своих друзей. Он  ушел  и  я
опять остался в полном одиночестве на набережной. Но больше в этот день  о
гимне я не думал. Я смотрел на горизонт и ждал обещанного праздника.

     Площадь святого Лаврентия я нашел быстро. В ее  центре  были  сложены
какие-то картонные коробки. Я подумал,  что  это  декорации  для  будущего
праздника.

     Возле коробок дежурили  несколько  парней  из  восточных  армий.  Они
весело переговаривались, улыбались  и,  время  от  времени,  озирались  по
сторонам, проверяя: собирается ли народ на праздник их культуры.

     Прошло еще минут двадцать, прежде,  чем  площадь  начала  заполняться
зрителями  и  участниками.  Подошел  и  Вацлав  в   компании   с   будущим
правительством - теми самыми ребятами, остававшимися на вершине  предгорья
обсуждать светлое будущее. Потом кто-то  положил  мне  руку  на  плечо.  Я
обернулся.

     - Привет! - Айвен улыбнулся. - Тоже праздника захотелось?!
	 
     - А кому не хочется?! - дружелюбно заметил я.
	 
     - У нас скоро свой праздник будет! - твердо заявил Айвен. - И запомни
- главная песня праздника - твоя!

     Я кивнул.
	 
     - А с этими ребятами,  -  Айвен  кивнул  на  арабов,  -  может  быть,
придется трудновато. Я  уже  говорил  с  ними,  но  их  устраивает  только
исламская революция с присоединением города к Ирану. Нам с ними явно не по
пути.

     - Да, - согласился я. - Мы пойдем другим путем.
	 
     - О! - усмехнулся Айвен. - И ты историю любишь?!
	 
     В центр площади в этот момент вышел статный  герой  и  что-то  громко
сказал, после чего все арабы воздели взгляды к небу и  сотворили  молитву.
Когда молитва завершилась, они  стали  в  некое  подобие  хоровода  вокруг
картонных коробок и, запев что-то  небыстрое,  стали  медленно  ходить  по
кругу.

     - Очень похоже на русский танец! - сказал Айвен.
	 
     Танцующие остановились и стали двигаться в другую сторону.
	 
     А в это время трое других представителей арабской культуры  оказались
в середине круга и принялись доставать из коробок какие-то толстые  книги,
которые тут же опускали себе под ноги.

     В конце концов на булыжнике площади возвысилась на метра полтора гора
книжек, обложенная по бокам пустыми картонными коробками. Кто-то из парней
вылил на книги что-то из канистры и бросил горящую спичку. Тут же  в  небо
рванулось пламя,  охватившее  книги.  А  мужской  хоровод  стал  двигаться
быстрее и ритмичнее, и даже послышалось пение.

     Айвен сожалеюще причмокнул языком.
	 
     Я обернулся к нему.
	 
     - У меня на родине за такое количество макулатуры можно получить  три
загранпаспорта! - сказал он, негромко возмущаясь.

     - Три загранпаспорта?! -  Я  посмотрел  на  соседа  как  на  немножко
больного человека.

     - Да, - он пожал плечами, не понимая, что меня собственно удивляет  в
его словах. - У нас не хватает бумаги  на  паспорта  и  поэтому,  если  ты
хочешь ехать за границу - надо сдать  60  килограммов  хорошей  бумаги.  А
после этого тебе за день  выписывают  загранпаспорт  и  ты  себе  спокойно
едешь!

     Танец продолжался, но песня теперь звучала другая. И  книги,  сгорая,
почему-то распространяли по площади запах горящих автопокрышек.

     - Дорогое издание, - пояснил  кто-то  из  европейцев,  -  корешки  на
каучуковой основе...

     - А ты что, издателем был?! - переспросили этого умника.
	 
     - Нет, переплетчиком, - ответил он и на этом разговор прекратился.
	 
     - А хоть что там сжигают?! - не утерпел и спросил я у ребят, стоявших
рядом.

     - Какую-то неправильную книжку про Аллаха, -  ответил  мне  низенький
парень с вытатуированным якорем на предплечье.

     - А что будет потом?
	 
     Что будет потом, парень не знал.
	 
     - Пионерский костер! - мечтательно, словно вспоминая  что-то  дорогое
сердцу, произнес Айвен. - Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры,  дети
рабочих...

     Последние слова он уже пел.
	 
     А я спросил его: что такое  пионеры?  Это  какое-то  особое  название
детей рабочих?!

     - Нет, - он махнул рукой, - это детская политическая партия  на  моей
родине. И тут же продолжил эту, судя по всему, детскую песенку: - Близится
эра светлых годов. Быть пионером всегда будь готов...

     - Забавные слова, - заметил я, - если "мы уже пионеры", то зачем надо
быть готовым еще раз быть пионером?!

     - Ты этого не поймешь! - сказал  Айвен  мягко,  стараясь  не  обидеть
меня.

     Книги догорали, но теперь зрители тащили  и  бросали  в  огонь  сухие
ветки кипарисов.  Темнело.  Хоровод  разошелся,  но  теперь  возле  костра
включили магнитофон и  подыскивали  мелодию  повеселее.  Наконец  нашли  и
врубили ее на полную мощь двух колонок.  Тут  же  и  арабы,  и  многие  из
европейцев ударились в танец.

     Я отошел на край площадки, освобождая пространство для танцующих.  Ко
мне приблизился Вацлав. По его лицу было  видно,  что  настроение  у  него
скверное.

     - Во всем этом меня радует только одно, - сказал он упавшим  голосом.
- На этот шабаш не пришел генерал Казмо!

     - Да, - подумал я. - А ведь генерала действительно не было. Ну что ж,
будущий президент должен беречь свою репутацию и не посещать  сомнительных
праздников...

     На следующее утро в городе здорово пахло гарью.
	 
     Этот запах просто ворвался в наш номер, как только я распахнул  окно.
Удивительно, что Айвен не проснулся. Будь я  на  его  месте,  я  бы  мигом
вскочил, подумав, что в гостинице пожар.

     Но сосед мой негромко сопел, уткнувшись в подушку.
	 
     - В принципе, ему это не страшно, - подумал я, вспомнив про новенький
противогаз.

     Уже выходя из номера,  я  чуть  было  не  упал,  споткнувшись  о  два
посылочных ящика, оставленных почтальоном под нашей дверью.

     Хорошо все-таки иметь родственников, которые заботятся о тебе, что-то
присылают, пишут письма...

     Город еще спал - я даже не знаю, почему я проснулся  так  рано  в  то
утро.

     Было  так  тихо,  что  я  застыдился   звука   своих   шагов,   гулко
разносившегося по улице, и старался ступать мягче.

     Уже изученной улочкой, ведущей вниз, я шел к набережной.
	 
     Солнце только-только стало опускать свои лучи с крыш  домов  на  окна
вторых и третьих этажей - теперь там, наверно, начинали просыпаться люди.

     А набережная была пустынна, и море, стараясь  не  шуметь,  плескалось
рядом с песочным берегом.

     Солнце тяжело  и  величественно  поднималось  над  горизонтом  и  мне
показалось, что я вижу, как оно поднимается. Я  даже  чуть  повел  головой
вверх  через  какую-то  минуту  -  словно   провожал   взглядом   светило,
стремящееся занять свое царское место на небесном троне.

     На горизонте виднелась малюсенькая точка какого-то рыбацкого баркаса.
Жаль, не было у меня ни  подзорной  трубы,  ни  бинокля.  А  так  хотелось
приблизить к себе этот баркас и посмотреть на рыбаков, на их улов.

     Баркас уходил вправо, вдоль линии горизонта, и точка  его  постепенно
растворялась в этой линии. Я повернулся спиной к морю и посмотрел на  гору
- она вся  была  в  солнечном  свете  и  зелень  деревьев  своей  яркостью
ослепляла меня.

     И снова пришли мысли о гимне, а с ними -  и  мысли  о  человеке,  для
которого и о котором этот гимн должен быть написан. И мысли  эти  не  были
мне приятны. Но, терпеливо задумавшись,  я  снова  искал  слова,  а  слова
словно избегали меня. И было тихо вокруг, и в городе,  и  над  городом.  А
потом, буквально через несколько минут, странный звук перечеркнул  тишину,
раздавшись у меня за спиной. И я, напуганный,  резко  обернувшись,  увидел
мужчину лет сорока в черном рабочем комбинезоне с метлой  в  руках.  Метла
ритмично шуршала по асфальту набережной, а мужчина на мгновение  остановив
на мне свой, как мне показалось - грустный, взгляд, сам не  остановился  и
продолжал двигаться вдоль набережной.

     Я еще долго смотрел ему вслед, а солнце тем  временем  поднималось  и
проснувшийся город шумел обувью спешащих к завтраку героев.  Горизонт  был
чист. Мне тоже захотелось поесть и я покинул набережную.

     В кафе мне повезло - я сел за один столик с Вацлавом. Собственно,  мы
были одними из первых посетителей и поэтому могли  рассчитывать  на  самую
свежую еду.