Тропинка, словно водила меня за нос, крутилась то в одну, то в другую
сторону и в какой-то момент мне даже  показалось,  что  она  закручивается
спиралью, заставляя меня ходить сужающимися кругами, но впечатление  такое
возникло то ли от  усталости,  то  ли  от  вина,  выпитого  в  компании  с
генералом. Когда голова действительно закружилась,  я  остановился,  глядя
себе под ноги, подождал, пока головокружение прекратится, а  только  потом
огляделся вокруг. И сказка возникла в пространствах  меня  окружающих:  из
земли высовывались причудливые камни, заползя на них, цвели кактусы, цвели
они невероятно обильно  и  у  многих  размеры  цветков  были  таковы,  что
закрывали полностью тела этих колючих  уродцев,  а  чуть  выше  взвивались
вверх по стволам кустов и деревьев буйные африканские суккуленты,  толстые
листья которых, опав, тут же укоренились и дали новые бесконечные побеги и
уже казалось, что это зеленое воинство атакует небо и не уйти небу никуда,
даже низкие облака, если прогонит их с моря ветер, не спасут родину  звезд
и луны от упорно рвущейся вверх зелени. А там, среди мощных ветвей высоких
деревьев, названия которых были мне неизвестны, среди лианистых паразитов,
оплевших эти ветви, открывали свои агрессивно прекрасные зевы разноцветные
орхидеи. Я почувствовал  себя  в  Африке  и  восхищение  мое  смешалось  с
искренним  любопытством.  Я  разглядывал  широко  открытыми  чуть  пьяными
глазами раскрывшийся предо мною зеленый  мир  и  уже  представлял  себе  с
легкостью то или иное растение в  горшке,  стоящим  на  подоконнике  моего
гостиничного номера, а потом  даже  -  на  многочисленных  подоконниках  и
террасе моего особняка, - это когда я уже стану постоянным жителем города.
Я снова становился свободнее, хотя не  так  давно  верил,  что  уже  более
свободным человек быть не может. Но видимо нет пределов у ощущения свободы
и - только захоти, только попроси меня - ей богу, сделаю  два  прыжка  для
разгона  и,  расставив  руки  в  стороны  как  крылья,  воспарю  над  этим
заброшенным ботаническим садом, над этим заброшенным  миром,  отказавшимся
от своих естественных ценностей, от памятников старины, от памяти  великих
и малых наций. И поднявшись над ним, затаив дыхание, буду  искать  глазами
свое счастье, свое место в этом  мире,  город,  приютивший  меня,  террасу
красивого особняка на склоне горы, спускающейся к морю. А потом, уже найдя
глазами все это и насмотревшись вдоволь, опущусь на булыжник возле кафе со
стеклянной стенкой и, зайдя и присев на свое  (обязательно  всегда  свое!)
место за столиком, буду ждать прихода Ирины, несущей мне кофе со  взбитыми
сливками, бодрость и ясность  мысли,  дарящей  мне  даже  то,  чего  я  не
заслуживаю!

     Да,  коктейль  из  заброшенного  ботсада  и  виноградного  вина   был
великолепен, такой легкости я в себе не чувствовал уже давно.

     И, неспеша идя дальше по той же дорожке, я упивался  изысканностью  и
совершенством мира, растущего вокруг.

     И снова я подумал о гимне, но теперь эта мысль показалась  мне  такой
мелочной, такой незначительной на фоне искрометной флоры, что как-то  само
собой ушло на этот день из моей головы слово  "гимн",  освободив  меня  от
раздумий и поисков.

     В одном месте я присел на корточки и разглядел  в  зелени  деревянные
таблички с вечной латынью имен и фамилий жителей этого сада.  Я  сам  себе
произнес эти имена и вспомнил слова Ирины о том,  что  красивые  имена  не
могут принадлежать одной нации. Эти имена явно принадлежали всему  миру  и
это подтвердило правоту моей "балерины".  Я  даже  присмотрелся  к  другим
табличкам,  внутренне  готовясь  увидеть  на  одной  из   них   выписанное
латинскими буквами имя ИРИНА, или ИРИНИЯ, но имена растений были длиннее и
барочнее, среди них красовались Артензии, Астрофитумы, Эуфорбии.

     Краски, звуки, окружавшие меня в этом месте, были совершенно земными,
но так  это  было  непохоже  на  то,  что  встречалось  моему  взгляду  на
протяжении всей предыдущей жизни, это было другим, словно есть и было  две
земли: одна собственно ЗЕМЛЯ, а другая  -  место  обитания  ГОМО  САПИЕНС,
место,  которое  заслужил  этот  вид,  настолько  талантлив,  насколько  и
порочен.

     Идя дальше,  то  и  дело  останавливаясь,  дыша  запахами  орхидей  и
экзотичных смол, я приблизился к указателю, который  настойчиво  советовал
повернуть налево и пойти вдоль другой тропы. К сожалению, надпись, некогда
украшавшая указатель, исчезла. Может, будь я  в  состоянии  прочитать  эту
надпись, мой интерес к указанному направлению был бы невелик. Но  ржавчина
поверх уже невидимого слова создавала тайну,  загадку,  а  идти  мне  было
легко, спешить я не спешил, и вот так, даже и не задумываясь, я ступил  на
рекомендованную молчаливым указателем тропу и покарабкался вверх.

     Тропа, впрочем, не только поднималась, но и приспускалась к морю. Шла
она примерно на одном  уровне,  колеблясь  в  пределах  десяти  метров.  И
привела меня к большому щиту перед открытыми навечно  железными  воротами.
На щите было что-то нарисовано. По сохранившимся линиям я смог определить,
что изображено там некогда  было  животное,  не  угадать  -  какое  именно
животное нарисовано - оказалось выше моей догадливости.

     Войдя в ворота,  я  уткнулся  носом  в  ржавый  барьер,  над  которым
монументально, и  самое  удивительное:  при  полном  отсутствии  ржавчины,
красовалась надпись на английском языке: "Животных не кормить!"

     Я подошел ближе и заглянул сквозь ржавую сетку внутрь  вольера.  Было
совершенно глупо ожидать увидеть здесь животных заброшенного зоосада.  Тем
более, что кто-то просил их "не кормить", кто-то, кто явно  не  кормил  их
уже много лет. Но глаза  мои  отыскали  бывшего  жителя  этого  вольера  -
крупный  белый  скелет,  на  котором   кое-где   еще   держались   кусочки
пергаментной кожи с клочьями  шерсти,  лежал  в  правом  дальнем  углу.  Я
инстинктивно внюхался в воздух этого места,  готовый  сделать  шаг  назад,
почувствовав отвратительный запах разложения, но воздух был тот же и  даже
показался мне чуть слаще, чем среди орхидей.

     Медленно бредя вдоль бесконечно  сменяющих  друг  друга  вольеров,  я
отыскивал глазами белые кости бывших обитателей,  и  тут  же  шел  дальше.
Странное ощущение возникло во мне, сменив радость от пребывания в ботсаду.
Ощущение-догадка о том, что человек, придумавший конц-лагеря и лагеря  для
интернированных  лиц,  был  большим  любителем  животных  и  очень  частым
посетителем зверинцев. Может, он любил и людей, может  быть,  он  любил  и
людей не  меньше,  чем  животных.  И,  возможно,  иногда  по  воскресеньям
отправлялся с семьею на автомобиле к заграждениям ближайшего лагеря и  там
они:  он,  его  жена  и  двое  подрастающих  детей  гуляли  вдоль  колючих
заграждений, вдоль человеческих вольеров, над которыми так  же  возвышался
плакат-предупреждение: "животных не кормить". И, нагулявшись  вдоволь,  он
заводил мотор своего автомобиля и вез свою семью в ближайший  ресторанчик,
где, перед семейным воскресным обедом, взяв друг друга за руки,  уже  сидя
за столом, они шептали молитву, благодаря господа за пищу данную им днесь.
А потом ели. И что-то еще было у них вечером: может, театр, может, кино. И
так шла жизнь, оставляя заброшенную флору цвести, а  заброшенную  фауну  -
вымирать.

     Пройдя еще несколько вольеров, я хотел было повернуть назад,  но  тут
донесся до меня звук, похожий  на  рычание  зверя.  И  так  неожиданно  он
прозвучал в этом месте, что я остановился как вкопанный и замер.  И  снова
услышал его, теперь уже более отчетливо.  И  даже  определил  направление,
откуда  он  доносился.  Медленно  я  развернулся  и  прикипел  взглядом  к
вольерчику, стоявшему чуть в стороне от остальных. И  тут  же  заметил  за
сеткой движение.

     Не веря собственным глазам, я подошел  туда  и  увидел  пару  волков.
Серебристых волков, скаливших зубы и раздраженно глядевших на меня. Вид  у
них был сытый и ухоженный. Возле широкого тазика с  водой  лежали  еще  не
полностью обглоданные кости какого-то животного. Сначала я  было  подумал,
что - человека,  но  это  скорее  от  испуга.  Кости  были  широченными  и
длинными, и принадлежать они могли лошади или быку.

     "Не кормить", - вспомнил я хорошо сохранившуюся надпись над  барьером
у входа. Но кто-то ведь кормит  этих  волков!  Кто-то  приносит  им  мясо,
наливает воду. И они знают своего добродетеля, иначе давно бы  уже  и  его
съели. Кто-то их любит...

     Я сделал несколько шагов назад и рассматривал этих опасных  красавцев
с расстояния. Рассматривал и  думал:  почему  они  живы,  когда  остальные
обитатели зоосада давно мертвы? Почему сам зоосад оказался заброшенным так
же как и сад ботанический? Почему город, так любимый мною, не  позаботился
об этом ближнем для него свете, оставив на произвол мир природы,  даже  не
освободив его перед тем из клеток и вольеров?

     Уже выходя из этого грустного зоопарка, я  увидел  останки  семейства
дикобразов, живших в широкой, но очень низкой клетке,  специально  низкой,
чтобы дети могли наклониться и сверху рассматривать  красивые  трехцветные
колючки. Колючки, торчащие в разные стороны,  лежали  теперь  на  земле  в
нескольких местах, из-под них выглядывали  маленькие  тоненькие  косточки,
тоже отбеленные и отшлифованные жарой и ветром.

     С радостью я вернулся в "царство растений", но  как  приятный  хмель,
так и радостное настроение мое ушли безвозвратно.  Хотя,  конечно,  говоря
такое громкое слово "безвозвратно", я имею в виду всего лишь - до утра или
до завтра. Человеку свойственно преувеличивать свои ощущения и  эмоции,  а
мне это свойственно тем более. Я, может, и живу еще только благодаря  этим
преувеличениям. Может, на самом деле мир мне только нравится,  но  себе  я
громко заявляю: "я люблю этот мир, ЛЮБЛЮ!" Так же я думаю, должно быть,  и
о Ирине; наверняка трудно преувеличить мои чувства по отношению к  городу,
но ведь если я не могу быть уверен: насколько я искренен внутри  себя,  то
кто же мне скажет правду?! Кто? Орхидеи? Артензии? Эуфорбии? Ирина?..

     Изменчива природа человеческих настроений, и вот уже,  чтобы  отвлечь
свою зрительную память от мрачных картин заброшенного зоосада, я возвращаю
себе слово "гимн" и заставляю его крутиться в моих мыслях, играть  разными
неслышимыми мелодиями, подбирая одну из них для себя, для еще ненаписанных
и непридуманных  слов,  которые,  возможно,  когда-нибудь  и  мне  помогут
собраться из осколков эмоций в нечто целое, поднять  решительно  голову  и
жить дальше, жить, не смотря ни на что и вопреки  всему,  несогласному  со
мной. Когда-нибудь... Но все-таки это не будет ни военная песнь, ни  песнь
о могуществе. Но что это будет?! Как найти слова? Где искать их?!  Еще  бы
полстаканчика того вина. Только полстаканчика, и не  надо  рядом  генерала
Казмо, не надо рядом никого. Полстаканчика вина - и мыслям - отдых, глазам
- розовое марево, опускающееся на город, воображению черноволосую  девушку
с маленькой рыжей собачкой, медленно плывущую в этом розовом мареве...

     Когда я вернулся в  гостиницу,  уже  вечерело.  В  коридоре  негромко
звучал четкий голос, сообщавший кому-то вновь прибывшему правила поведения
в городе.

     В номере горел свет. Айвен распаковывал какие-то ящики -  они  лежали
на полу и было их до десятка.

     - А, привет! - оглянулся он  на  меня.  -  Тут  к  тебе  приходили  и
оставили вон то...

     Он показал взглядом на сложенную китайскую  ширмочку,  стоящую  подле
моей кровати.

     - Как дела с гимном? - спросил Айвен.
	 
     - Медленно... - признался я, преувеличивая  результаты.  На  самом-то
деле дела с гимном обстояли никак.

     - Ничего, - ободрил меня мой сосед. - Главное, чтобы ты не запоздал к
принятию декларации о суверенитете.

     - А когда это будет?
	 
     - Дня через четыре... - задумчиво ответил Айвен.
	 
     Я прислонил ширмочку к стенке - в этот вечер она мне была  не  нужна.
Присел на кровать. Моя психика  заканчивала  переваривать  впечатления  от
прошедшего дня и веки были не против сомкнуться.

     - Ну-ка, глянь! - прозвучал глуховатый, чуть ли не утробный голос и я
поглядел на Айвена.

     Его глаза весело смотрели  на  меня  через  круглые  очки  новенького
противогаза.

     - Ну как? Класс?! - спрашивал он.
	 
     - Откуда у тебя?! - удивился я.
	 
     Он ткнул рукой в посылочный ящик.
	 
     - Мама прислала, я попросил...
	 
     - ?! - я только открыл рот, а вымолвить так ничего и не смог.
	 
     - Она у меня на военном заводе работает,  вот  и...  -  и  он  развел
руками, полагая, что такого объяснения мне достаточно.

     - Щелкни-ка меня, отошлю ей фото на  память!  -  Айвен  протянул  мне
фотоаппарат.

     Я сделал два снимка.
	 
     - Чуть-чуть  жмет,  -  признался  сосед,  стаскивая  с  головы  маску
противогаза. - Надо бы разносить... был бы я сейчас в роте - кто-нибудь из
молодых мне бы его за два дня разносил! Ну ничего...

     От висков вниз у Айвена шли красные полосы от жесткой резины маски.
	 
     Я захотел спать. Зевнул так, что Айвен зевнул вслед за мной.
	 
     - Я настольную включу, а ты ложись! - с пониманием произнес он.
	 
     Настольная лампа показалась мне намного ярче, чем плафон из  матового
стекла, свисавший с потолка, и я все-таки поставил ширму.

     Уже лежа на кровати и готовясь ко сну, я слышал, как  Айвен  вскрывал
другие посылки и доставал оттуда что-то  железное,  завернутое  в  бумагу.
Удивительно, как много могут сказать звуки...

     А поздно ночью, я даже не знаю в котором часу, пришла Ирина. Пришла и
подвинула меня к стенке. Я сначала не мог понять, что со мной  происходит,
принимая все за сон, но ей удалось разбудить меня. И я снова был счастлив,
впитывая кожей ее тепло, целуя и почти облизывая ее лицо, гладя ее волосы,
шепча ей десятки нежных пушистых слов.

     Утром она снова ускользнула и я проснулся уже один, проснулся оттого,
что сну моему кого-то недоставало, недоставало тепла, недоставало  дыхания
Ирины.